Рузвельт улыбнулся одним уголком рта.

— Вы мастерски употребляете слово «мы», когда речь идёт о вещах, которые формально делаете не вы.

— Я говорю «мы», потому что это действительно «мы», господин президент. Страна большая. В ней хватает места для разных способов достижения одной цели.

Президент взял новую сигарету из пачки на столе. Стимсон тут же поднёс зажигалку.

— Благодарю. — Рузвельт затянулся. — А французские владения? Алжир, Тунис, Марокко?

— Французы сейчас сосредоточены на метрополии. Северная Африка для них — второй эшелон. Они туда поглядывают, но настоящей угрозы пока не видят. Это даёт нам окно в два-три года.

— А британские колонии? Золотой Берег, Нигерия, Кения?

— С ними сложнее. Британцы держат всё очень крепко. Но и у них есть слабые места. Недовольство среди образованных слоёв в Лагосе и Аккре, напряжённость в резервациях зулу, индийские купцы в Натале, бурские фермеры в Трансваале, которые до сих пор помнят войну 1900-х. Это всё небольшие трещины. Но трещины можно расширять.

Рузвельт посмотрел на большую карту на стене — старую, где Британская империя была закрашена густым розовым цветом.

— Когда я был ребёнком, мне казалось, что эта розовая краска вечная. Теперь я вижу, что она уже бледнеет.

— Она побледнеет гораздо быстрее, чем думают в Лондоне. И нам нужно быть готовыми к моменту, когда эту карту будут перерисовывать.

Рузвельт выслушал, глядя в потолок.

— Всё это стоит денег.

— Да. И немалых.

— Сколько?

Стимсон назвал сумму — тихо, почти шёпотом.

Президент тихо присвистнул.

— Это больше, чем годовой бюджет некоторых департаментов.

— Но меньше, чем стоимость одного нового линкора, который мы ещё не заложили.

Рузвельт рассмеялся — коротко, но искренне.

— Ладно, Генри. Я подумаю. И поговорю кое с кем. Но помните: главное — чистота. Ни одного документа, который можно вытащить на свет во время слушаний в Конгрессе.

— Ни одного, господин президент. Мы давно научились обходиться без бумаги.

Они замолчали. За окном начался мелкий дождь — почти весенний.

Рузвельт вдруг спросил:

— А что вы сами думаете, Генри? Через десять лет — каким будет мир?

Стимсон ответил не сразу. Посмотрел на карту, потом на президента.

— Через десять лет Соединённые Штаты будут единственной страной, способной устанавливать правила. Не потому, что мы сильнее всех физически. А потому, что остальные будут заняты тем, чтобы просто подняться с колен. И когда они попытаются подняться — мы уже будем рядом, с рукой на их плече.

Рузвельт медленно кивнул.

— Красивая картина.

— Она потребует много терпения. И много работы.

— У нас есть и то, и другое.

Президент нажал кнопку. Вошла секретарша.

— Маргарет, проводите мистера Стимсона.

Стимсон поднялся, взял папку, шляпу, пальто.

— До следующей встречи, господин президент.

— До следующей, Генри. И спасибо.

Стимсон коротко кивнул и вышел.

Рузвельт остался один. Он повернулся к окну и долго смотрел на мокрые ветви магнолий за стеклом.

12 января 1938 года. Загородная резиденция рейхсканцлера «Каринхалл», Шорфхайде.

Снег в Шорфхайде лежал особенно густо, ровный, нетронутый, словно кто-то накрыл весь лес огромной белой скатертью. Дорога от Берлина до озера Дольгензее была расчищена лишь наполовину, и длинный кортеж чёрных «Мерседесов» с австрийскими флажками на крыльях двигался медленно, осторожно, оставляя за собой две глубокие колеи. Фары выхватывали из темноты стволы сосен, покрытые инеем, и редкие дорожные указатели.

Резиденция появилась внезапно — массивное здание в стиле охотничьего замка, с крутыми крышами, башенками, огромными каминными трубами и стенами, облицованными тёмным деревом. Вечерние огни горели во всех окнах первого и второго этажей, а над главным входом висели два огромных фонаря, отбрасывавшие тёплый жёлтый свет на снег. По обе стороны от подъездной аллеи стояли факелы на высоких железных подставках, и пламя бросало длинные тени на сугробы.

Геринг ждал гостей прямо у входа, несмотря на мороз. На нём был длинный тёмно-зелёный плащ с меховым воротником, под которым виднелся белый мундир с золотыми пуговицами. В руках — толстая сигара, от которой поднимался ровный столб синеватого дыма. Рядом с ним стояли два егеря в парадной форме, державшие на поводках крупных датских догов.

Когда Шушниг вышел из машины, Геринг шагнул навстречу, широко разведя руки.

— Курт! Наконец-то! Добро пожаловать в мою маленькую охотничью берлогу! Здесь намного уютнее, чем в этой каменной коробке на Вильгельмштрассе, правда?

Они пожали друг другу руки. Дыхание обоих превращалось в белые облачка. Шушниг отметил, что ладонь рейхсканцлера была горячей и чуть влажной.

Внутри «Каринхалла» царило совсем другое ощущение — тяжёлое, тёплое, почти удушающее от обилия кожи, мехов и горящего дерева. Огромный холл был отделан тёмным дубом, стены увешаны оленьими рогами, медвежьими шкурами, старинными охотничьими ружьями и гобеленами со сценами травли. В центре пылал огромный камин, в котором лежали берёзовые брёвна. Над камином висел портрет самого Геринга в охотничьем костюме, написанный маслом в духе старых фламандских мастеров.

Банкетный зал располагался сразу за холлом. Здесь потолок был ниже, чем в берлинской резиденции, но это только усиливало ощущение уюта и замкнутости. Стены обшиты панелями красного дерева, между ними — витрины с коллекцией старинного оружия и кубков из рога. Длинный стол на сорок персон был накрыт тёмно-зелёной скатертью, расшитой золотыми дубовыми листьями. Над столом висели тяжёлые люстры из оленьих рогов, в которых вместо свечей горели электрические лампы с янтарным светом.

Гости — всего около тридцати человек — рассаживались под звуки небольшого ансамбля: скрипка, виолончель и фортепиано играли спокойные вальсы Штрауса и лёгкие пьесы Легара. Шушнига посадили по правую руку от хозяина. Напротив расположились Гвидо Шмидт и один из адъютантов Геринга — высокий худощавый полковник с орденом «Железного креста» на шее.

Первая подача началась почти сразу.

На столе появились закуски, разложенные на длинных деревянных досках и серебряных подносах: тонкие ломти копчёного оленя с можжевеловой ягодой, маринованные лисички и белые грибы в уксусе с луком-шалотом, маленькие пирожки с гусиной печенью и трюфельной крошкой, копчёный лосось с укропом и лимоном, свежая икра в хрустальных вазочках с блинами размером с ладонь, устрицы из Северного моря, открытые тут же, при гостях, с лимоном и чёрным перцем.

К закускам подавали ледяное мозельское «Бернкастелер Доктор» 1929 года и шампанское «Круг» 1928 года. Геринг сразу взял бокал шампанского и выпил половину залпом.

— За встречу на нейтральной земле! — провозгласил он, поднимая бокал. — Здесь нет ни Берлина, ни Вены — тут только лес, снег и хорошие люди.

Все выпили. Шушниг сделал маленький глоток и поставил бокал.

Геринг ел с аппетитом, громко хваля каждое блюдо. За первые полчаса он осушил три бокала шампанского и два мозельских.

Вторая подача — супы в глубоких фарфоровых супницах с позолоченным гербом: прозрачный бульон из рябчика с профитролями, густой грибной суп из боровиков со сметаной, суп из дикого кабана с красным вином, тимьяном и лесными ягодами.

Геринг выбрал кабана. Он зачерпнул две полные ложки, потом налил себе полный бокал «Шато Латур» 1920 года и выпил его, как воду.

— Курт, попробуй кабана! Это зверь, которого я сам подстрелил в прошлом октябре. Чувствуешь, как пахнет?

Шушниг вежливо взял немного бульона и кивнул.

Третья, главная перемена блюд заняла почти час.

На столе появились огромные блюда: целый жареный кабанчик, фаршированный яблоками, черносливом и каштанами, оленина по-охотничьи — большие куски, тушёные с лесными грибами, можжевельником и красным вином, медвежья лапа, запечённая с чесноком и розмарином, дикий гусь, начинённый яблоками и луком, поданный с красной капустой, лосятина под сливочным соусом с белыми грибами, огромный венский шницель — каждый кусок размером почти с тарелку, в хрустящей панировке.