В семь часов он уже выкатывал велосипед из-под навеса. Улица была почти пустой — только несколько ранних уборщиков мели пыль метлами из пальмовых листьев да молочник гнал двух коров к чьему-то двору. Абдул Хаким крутил педали ровно, не торопясь, но и не задерживаясь. От Виле-Парле до места встречи было около сорока минут спокойной езды.

Ровно в восемь он увидел Рашид Ахмада у той же деревянной лестницы в переулке. Рашид стоял, опираясь спиной о стену, и жевал бетель. Увидев Абдула, он выплюнул красную слюну в сторону, вытер рот тыльной стороной ладони и пошёл навстречу.

— Салам алейкум, бхай.

— Ва алейкум ассалам. Готов?

— Да. Пойдём пешком. Отсюда недалеко, минут двадцать пять. Велосипеды лучше оставить — там узко.

Они двинулись по лабиринту переулков. Люди начинали открывать ставни, кто-то выплёскивал воду, кто-то разводил огонь под чугунной сковородой. Дети уже бегали и играли, но пока лениво, не так активно, как к полудню.

Рашид шёл молча. Только один раз, когда они пересекали узкий мостик над вонючей канавой, он сказал:

— Хозяин склада вчера опять спрашивал, не передумал ли я. Я сказал, что нет. Он хочет десять рупий вперёд за январь.

— Я дам денег, — ответил Абдул Хаким. — Главное, чтобы место подходило.

Они свернули за последним рядом чавлов, прошли мимо заброшенного колодца, обнесённого низкой кирпичной стеной, и вышли к старой фабрике. Когда-то здесь крутились веретёна, гудели машины, а теперь остались только голые стены из красного кирпича, разбитые окна и ржавые железные ворота, которые держались на одной петле.

Рашид толкнул ворота. Они скрипнули, но поддались.

Внутри двор зарос сорной травой по пояс. Посреди двора стояла длинная постройка без крыши с одной стороны — бывший склад хлопка. Дверь была деревянная, но крепкая, с тяжёлым висячим замком. Рашид достал ключ, открыл.

— Заходи.

Внутри пахло пылью и старым растительным волокном. Пол земляной, плотно утрамбованный. По стенам тянулись деревянные стеллажи, часть досок прогнила, часть ещё держалась. В дальнем углу была широкая двустворчатая дверь, которая, судя по всему, выходила на другую улицу.

Абдул Хаким прошёл вдоль стен, постучал ногой по земле в нескольких местах — плотная, без пустот. Подошёл к задней двери, толкнул — она открылась с лёгким скрипом. За ней действительно была узкая улочка, упиравшаяся в тупик между двумя домами. Оттуда можно было выйти на более широкую дорогу, которая вела к Парелю.

— Задний выход есть, — сказал он. — Это хорошо.

— Ещё лучше то, что сюда почти никто не ходит, — добавил Рашид. — Фабрику считают проклятой. Говорят, в двадцать девятом здесь упал котёл, и трое рабочих погибли. С тех пор люди обходят стороной. Только бродячие собаки иногда заходят.

Абдул Хаким прошёл по помещению ещё раз, мысленно прикидывая.

— На месяц-два хватит. Дольше держать нельзя. Если груз придёт в феврале, то нужно будет сразу растаскивать по разным местам. Здесь только принимать и перекладывать.

— Согласен, — кивнул Рашид. — Я думал так же. Один раз взять, потом разнести по трём-четырём точкам. У меня есть ещё один знакомый в Бикролли, у него подвал под домом. Глубокий и сухой.

Абдул Хаким кивнул.

— Сначала посмотрим, как придёт первая партия. Тогда и решим.

Они вышли, заперли дверь. Рашид повесил замок обратно, дважды провернул ключ.

Обратно шли другой дорогой, через более оживлённые улицы. Уже начиналась дневная торговля: женщины несли корзины с овощами, мальчишки тащили тележки с товаром, кто-то кричал про свежие лепёшки. Абдул Хаким купил у старухи на углу пучок кинзы и несколько красных луковиц. Рашид купил пачку биди и тут же закурил.

— До встречи, бхай, — сказал он, когда они дошли до развилки. — Если что-то изменится, я найду тебя.

— Иншааллах, — ответил Абдул Хаким и пошёл дальше один.

Он дошёл до Кроуфорд-маркета около половины одиннадцатого. Рынок уже работал в полную силу. Торговцы расставляли горы моркови, баклажанов, цветной капусты. Абдул Хаким остановился у знакомого продавца зелени — старика по имени Гопал, который всегда добавлял сверху пару лишних пучков мяты.

— Сегодня помидоры хорошие, бхай, — сказал Гопал, показывая на корзину. — Из Солапура привезли, только вчера.

Абдул Хаким наклонился, выбрал килограмма полтора, добавил к ним пару больших картофелин и пучок укропа. Пока Гопал взвешивал, он распрямился и огляделся — привычка, появившаяся за последние месяцы.

И тут он заметил его.

Мужчина стоял в двадцати шагах, у лотка с лимонами. Высокий, в светлом тропическом костюме, панама на голове. Лицо открытое, но взгляд цепкий. Он не смотрел прямо на Абдула Хакима, а делал вид, что выбирает фрукты, но каждый раз, когда Абдул поворачивал голову, мужчина оказывался чуть ближе или чуть дальше, но всегда в поле зрения.

Абдул Хаким взял покупки, расплатился, положил свёрток в холщовую сумку и пошёл к выходу с рынка. Он не оглядывался, но чувствовал — человек следует за ним. Не вплотную, но держит дистанцию: то за лотком специй, то у телеги с арбузами.

Абдул Хаким свернул в боковой проход, где торговали рыбой. Запах был резкий, но здесь всегда много народу, и легко потеряться в толпе. Он прошёл между двумя рядами, сделал круг и вышел на другую сторону рынка, ближе к улице.

Мужчина появился снова — теперь он стоял у входа в крытый ряд, делая вид, что читает вывеску над мясной лавкой. Абдул Хаким остановился, купил у проходящего мальчишки стакан воды и медленно выпил. Потом пошёл дальше, к стоянке рикш.

Он сел в первую же, назвал адрес — не свой настоящий, а соседний квартал, где жила двоюродная сестра Аиши. Рикша тронулась. Абдул Хаким смотрел назад — мужчина не стал брать транспорт, просто пошёл быстрым шагом в ту же сторону, но вскоре отстал.

Капитан Джеймс Уильям Харпер остановился у стены, когда рикша скрылась за поворотом. Он достал из кармана блокнот, записал время, номер рикши (последние три цифры — 472) и коротко: «Махим, Виле-Парле, район фабрики хлопка. Утром 8:15–10:00. Встреча с Рашид Ахмадом, торговцем тканями. После — рынок, покупки. Осторожен, заметил слежку».

Он закрыл блокнот, убрал его в карман.

Туман давно рассеялся. Солнце стояло высоко, и город жил своей обычной, громкой жизнью.

Харпер поправил панаму и пошёл к ближайшей телефонной будке. Нужно было сообщить сержанту Кхану, что наблюдение пора расширять. И ещё нужно было проверить человека «Рашид Ахмад», Парель, торговля тканями.

Он знал: время неторопливых утренних разговоров заканчивается. Скоро придётся действовать быстрее.

А где-то в двух милях отсюда Абдул Хаким отпустил рикшу, прошёл два квартала пешком, потом сел в другую и назвал настоящий адрес. Он смотрел на проносящиеся мимо дома и думал о том, что видел сегодня утром: пустой склад, заднюю дверь, узкую улочку. И о том человеке на рынке.

Он не знал, кто это был.

Но чувствовал, что кто-то уже начал охоту, а он не собирался становиться добычей.

24 декабря 1937 года Нью-Йорк проснулся под ясным небом. Температура держалась чуть ниже нуля, и лёгкий морозец покрывал тротуары тонкой коркой льда, которая хрустела под тысячами ног. Город, переживший восемь лет депрессии, всё равно готовился к празднику. На улицах Манхэттена уже с утра появились продавцы жареных каштанов — их тележки дымились, распространяя сладковатый аромат по Пятой авеню и Бродвею. Дети в шерстяных шапках и коротких пальто бежали к витринам «Macy’s» и «Saks Fifth Avenue», где за толстым стеклом двигались механические фигуры: Санта-Клаус в санях, запряжённых оленями, эльфы, качающие колокольчики, и целые деревни из сахарного печенья и марципана.

Джейкоб Миллер вышел из своего дома в Бруклине в половине десятого утра. Он надел тёплое пальто из верблюжьей шерсти, которое купил ещё в Чикаго, серую фетровую шляпу и перчатки из тонкой кожи. В кармане лежал небольшой свёрток — это был подарок для приятеля в Куинсе. Метро «IRT» довезло его до Таймс-сквера за двадцать минут. Там, на перекрёстке 42-й улицы и Бродвея, толпа была особенно большой.