Ванситтарт кивнул, не торопясь отвечать. Он достал из внутреннего кармана портсигар, открыл его, но сигарету брать не стал — просто повертел в пальцах.

— Уинстон всегда умел собирать людей, когда пахло грозой, — произнёс он наконец. — Но гроза ведь пока не началась. И в этом наша главная возможность. Пока на континенте сохраняется относительное спокойствие, его призывы к немедленному вооружению и жёсткой линии выглядят преувеличением. Большинство наших избирателей не хочет войны. Они хотят стабильности. А стабильность сейчас ассоциируется с вами, Энтони.

Иден повернул голову.

— Продолжать разговаривать с Герингом?

— Именно, — Ванситтарт положил портсигар на подлокотник. — Переговоры идут. Не блестяще, не быстро, но идут. В течение ближайших двенадцати — восемнадцати месяцев Берлин не намерен прибегать к силе ни по австрийскому, ни по чехословацкому вопросу. Немцы даже предложили формулу экономического сотрудничества в Дунайском регионе. Это уже не просто зондаж. Это приглашение к серьёзному разговору. Если мы будем поддерживать этот канал открытым и если немцы действительно воздержатся от любых резких движений до осени — а у нас есть все основания считать, что они воздержатся, — то Черчилль останется человеком, который кричит о пожаре в доме, где все спокойно пьют чай. Его риторика начнёт казаться истеричной. А истеричных лидеров партия не любит.

Халифакс, который до этого молчал, медленно кивнул.

— Роберт прав. Пока нет кризиса — нет и почвы для Уинстона. Но есть ещё один аспект, который мы не должны упускать из виду. Колонии. Если в Индии, в Палестине или где-то ещё вспыхнут серьёзные беспорядки, пресса тут же начнёт писать о слабости правительства, о том, что мы не способны поддерживать порядок даже на собственных территориях. А Черчилль уже готов подхватить любую такую историю и превратить её в доказательство необходимости «сильной руки». Поэтому я считаю, что нам следует уделить особое внимание именно имперской стабильности.

Иден провёл ладонью по подбородку.

— Конкретно?

Халифакс открыл лежавшую у него на коленях тонкую кожаную папку и достал один лист.

— Вице-король Индии вчера вечером прислал телеграмму. Ситуация в Бенгалии и в Соединённых провинциях остаётся контролируемой. Аресты лидеров Конгресса продолжаются, но без лишнего шума. Ганди пока призывает к ненасилию и воздерживается от новых кампаний гражданского неповиновения. В Пенджабе и Синде тоже относительно спокойно. Если мы сохраним такой же ритм в ближайшие четыре месяца — точечные аресты, усиление полиции, но без массовых расстрелов и без введения чрезвычайного положения на уровне провинций, — то шансы на крупные волнения до лета невелики. То же самое касается Палестины. Там арабы и евреи по-прежнему заняты взаимными претензиями, но британские войска держат ключевые дороги и города. Главное — не дать ни одной из сторон почувствовать, что мы слабеем.

Иден взял протянутый лист, быстро пробежал глазами.

— А что с общественным мнением внутри партии?

Ванситтарт достал из портфеля другую папку — чёрную, с золотым тиснением герба. Открыл её на нужной странице.

— Вот последние данные, собранные нашими людьми в округах за первую неделю января. Шестьдесят один процент членов Консервативной партии по-прежнему считают вас предпочтительным лидером. Ещё двадцать три процента говорят, что пока не определились, но склоняются к вам. Остальные шестнадцать — уже за Черчилля или за кого-то из его круга. Это лучше, чем было в ноябре. Тогда было пятьдесят четыре и двадцать восемь соответственно.

Иден поднял взгляд.

— Когда всё может измениться?

Ванситтарт закрыл папку.

— Если до конца июня не произойдёт никакого крупного международного кризиса — ни немецкого марша на Вену, ни вспышки в Индии, — то ваша позиция останется доминирующей как минимум до осени. Большинство партийных активистов и большинство рядовых членов не хотят экспериментов в условиях, когда внешняя ситуация выглядит управляемой. Черчилль силён только тогда, когда люди напуганы. А напугать их пока нечем.

Халифакс добавил:

— Плюс пресса. «Таймс» и «Дейли телеграф» по-прежнему в нашей орбите. «Морнинг пост» ворчит, но не переходит в открытую атаку. Даже «Дейли мейл» в последние две недели смягчила тон. Они пишут о необходимости диалога с Берлином больше, чем о неизбежности войны. Это тоже работает на нас.

Иден откинулся в кресле, положил руки на подлокотники.

— Значит, стратегия простая. Первое — не закрывать канал с Герингом. Второе — держать империю в относительном порядке, не давая поводов для громких заголовков. Третье — не отвечать на провокации Уинстона в парламенте. Пусть говорит. Чем больше он говорит без серьёзных фактов, тем скорее утомит слушателей.

Ванситтарт улыбнулся уголком рта.

— Именно. Пусть кричит о вооружении «до зубов». Пусть рисует карты с немецкими танками на улицах Праги. Пока эти танки стоят в казармах под Берлином — большинство скажет: «Спасибо, Уинстон, но мы не торопимся». А мы будем продолжать делать то, что делаем сейчас: разговаривать, выигрывать время, укреплять позиции.

Халифакс посмотрел на часы.

— Есть ещё один момент, Энтони. Маленький, но важный. В конце февраля — начале марта запланирован визит германской торговой делегации. Геринг хочет, чтобы её возглавлял Шахт. Это будет хороший повод показать публике, что мы ведём конструктивный диалог. Фото в газетах, рукопожатия, заявления о взаимовыгодном сотрудничестве. Всё это работает против образа «Черчилль — единственный, кто видит опасность».

Иден кивнул.

— Хорошо. Подготовьте мне проект речи к этому случаю. Ничего громкого. Пусть всё будет спокойно, взвешенно. О европейском примирении через экономику. О том, что торговля лучше, чем пушки.

Он помолчал, глядя на огонь.

— Я понимаю, что многие считают меня слишком мягким. Но история учит, что войны часто начинаются именно тогда, когда все решают, что другого выхода уже нет. А я хочу, чтобы другой выход оставался как можно дольше.

Ванситтарт поднялся.

— Мы сделаем всё, чтобы этот выход не закрылся в ближайшие месяцы. Главное — чтобы на континенте не случилось ничего такого, что заставит людей поверить Черчиллю.

Халифакс тоже встал, поправил манжеты.

— И чтобы в Индии не случилось ничего такого, что даст ему повод сказать: «Вот видите, империя разваливается».

Иден улыбнулся — впервые за весь вечер.

— Тогда будем работать, господа. Спокойно. Без суеты. День за днём.

Он протянул руку и пожал ладони обоим.

За окном снег начал падать крупными хлопьями. Он покрывал ступени Даунинг-стрит, лежал на плечах полисменов у входа, оседал на чёрных крышах такси. Лондон готовился к очередной холодной ночи.

За стеной, в коридоре, секретарь премьера аккуратно записывал в журнал: «18:40. Совещание с лордом Халифаксом и сэром Робертом Ванситтартом завершено. Премьер-министр остался в кабинете один».

В тот вечер, семнадцатого января, Энтони Иден ещё верил, что тишину можно продлить. И что именно ему это удастся лучше всех остальных.

18 января 1938 года. Аддис-Абеба.

Ахмед перебрался в другой район больше десяти дней назад. Теперь он снимал две комнаты в старом каменном доме на улице, что шла параллельно северной границе Меркато, в квартале, где жили в основном йеменские и сомалийские торговцы средней руки. Дом принадлежал вдове по имени Фатима бинт Саид — женщине лет пятидесяти, которая держала на первом этаже маленькую лавку с благовониями, сушёными финиками и дешёвыми медными браслетами. Ахмед платил ей вперёд за месяц и никогда не торговался. Это ей нравилось.

Хасан пришёл к нему около десяти утра. Постучал три раза коротко, как они условились. Дверь открыл сам Ахмед — в чистой белой галабее, босой, с мокрыми после утреннего омовения волосами. Увидев гостя, он улыбнулся.

— Заходи, Хасан. Чай скоро будет готов.