Сергей медленно провёл пальцем по пустой теперь строке на карте, где ещё год назад было написано «Теруэль — удерживать любой ценой».

— Всё. Испания вышла из игры, — произнёс он вслух.

Вторая папка — Центральная Европа.

Здесь всё выглядело обманчиво тихо.

Геринг не двинулся ни на Австрию, ни на Судеты, ни на Мемель. Разведка фиксировала только обычную рутину: учения, передислокации внутри рейха, инспекционные поездки. Ни одного нового корпуса на австрийской границе. Ни одной свежей дивизии у чехословацкой. Даже пропагандистская машина сбавила обороты — последние две недели «Фёлькишер Беобахтер» больше писала о зимнем отдыхе в Гармиш-Партенкирхене, чем о «немецких братьях за границей».

Почему?

Сергей достал из бокового кармана сложенный вчетверо листок — перевод последней беседы германского посла в Лондоне с Энтони Иденом. Разговор состоялся одиннадцатого января. Длился два часа семнадцать минут.

Ключевые фразы, обведённые красным:

«Рейх не заинтересован в военном решении австрийского и чехословацкого вопросов в ближайшие двенадцать–восемнадцать месяцев».

«Германская сторона готова обсуждать формулу экономического сотрудничества в Дунайском бассейне при условии невмешательства Лондона в германо-австрийские отношения».

«Вопрос Судет может быть решён путём референдума под международным контролем — при гарантии ненападения с обеих сторон».

Иден отвечал вяло, но не отвергал. Главное — не было ни одного слова о военном ответе. Ни намёка на мобилизацию. Ни угрозы ввести флот в Балтику.

Сергей отложил листок.

Геринг ведёт двойную игру. В Европе — пауза. В Азии — активность. Афганистан, племена Северо-Западной границы, оружие, радиостанции, деньги. Зачем?

Геринг может готовить большой торг. Не просто локальные провокации в Индии, а нечто большее. Сделку века. «Вы отдаёте нам свободу рук в Восточной Европе — мы прекращаем поддержку мятежей в вашей жемчужине короны и даже помогаем вам их задавить».

Если это так, то ближайшие месяцы станут временем самых интенсивных закулисных переговоров с давних времён.

Третья папка — Британия.

Здесь всё двигалось быстрее, чем хотелось бы.

Шансы Черчилля прийти к власти к концу 1938 года разведка оценивала уже в 38–42%. Ещё месяц назад было 32.

Финансирование шло мощными волнами. Рокфеллеры — через подставные компании в Канаде. Барух — через старых друзей в Сити. Часть британских магнатов, особенно те, кто связан с тяжёлой промышленностью и судостроением, тоже начали делать крупные переводы на счета «группы поддержки национальной обороны».

Иден слабел с каждым днём. Черчилль же говорил громко. Публично. Часто. И — что самое опасное — его слова сейчас находили отклик даже у части консерваторов, которые ещё полгода назад считали его опасным авантюристом.

Сергей понимал: если Черчилль придёт к власти — это будет означать резкий поворот к жёсткой конфронтации и антикоммунистической линии уже в 1938–1939 годах.

Четвёртая папка — Азия.

Япония вела себя идеально… слишком идеально.

Накамура продолжал политику «мягкой зачистки». Ещё один левый профессор уволен из Токийского университета. Ещё один профсоюзный активист получил пять лет условно. Ни одного расстрела. Ни одного громкого процесса. При этом Квантунская армия продолжала получать новое оснащение — медленно, незаметно, но стабильно. Особенно активно шло насыщение противотанковыми средствами и тяжёлыми миномётами.

Сергей не верил ни единому слову о «добрососедстве».

Афганистан же «горел».

За последние десять дней прошло уже пять крупных караванов. Немецкое оружие теперь доставлялось не только через Персию — появились маршруты через Синьцзян. Кто-то очень серьёзно помогал немцам с логистикой на китайской стороне. И этот кто-то вряд ли был Накамура — тот слишком занят внутренними проблемами и отношениями с американцами.

Значит — третья сила.

Возможно, американцы. Возможно — те же британские круги, которые сейчас делают ставку на Черчилля и хотят заранее создать максимальное количество проблем для потенциальных конкурентов.

Африка — Абиссиния.

Маршал ди Монтальто по-прежнему держал страну железной рукой. Муссолини уже давно махнул на него рукой — слишком много проблем в самой Италии. Зато британцы и американцы проявляли всё больший интерес. Новые концессии на добычу меди. Железнодорожные проекты. Нефтеразведка в Огадене.

Сергей откинулся на спинку кресла.

Всё зыбко. Всё висит на волоске. Никто не хочет большой войны прямо сейчас — но все активно готовят позиции для того момента, когда она всё-таки начнётся.

И в этой игре Советский Союз пока оставался самым осторожным игроком. Самым медленным. Самым терпеливым.

Это одновременно и преимущество, и огромный риск.

Если Геринг действительно готовит большой торг с Британией — и если он его добьётся, — то СССР окажется в положении человека, который единственный на площадке отказывается играть по новым правилам.

Если же торг сорвётся — и Черчилль придёт к власти, — то конфронтация начнётся гораздо раньше, чем кто-либо планировал.

Сергей взял чистый лист и начал писать крупными буквами:

Приоритеты на январь–март 1938:

Испания — завершить эвакуацию максимально чисто. Не забыть ни одного своего человека. Архивы вывезти полностью.Германия — любыми путями получить хотя бы одну стенограмму или подробный конспект бесед Геринга с британцами после 10 января. Даже если придётся заплатить очень дорого.Япония — продолжать демонстрировать полное спокойствие. Ни одного резкого шага. Но количество агентуры в Харбине и Мукдене увеличить в полтора раза.Афганистан — найти подтверждение или опровержение участия американцев в цепочке поставок через Синьцзян.Британия — отслеживать каждое движение вокруг Черчилля. Любое изменение в риторике Идена фиксировать в течение суток.

Он перечитал список. Подумал. Приписал в самом низу мелким почерком:

Главное — не дать себя спровоцировать раньше времени.

Потом аккуратно сложил лист вчетверо, убрал во внутренний карман кителя.

Встал. Подошёл к карте мира, которая занимала почти всю стену.

Провёл пальцем от Кабула до Дели. Потом от Берлина до Вены. Потом от Токио до Владивостока.

И тихо, почти шёпотом, произнёс:

— Ну что ж… посмотрим, кто дрогнет первым.

За окном начинался густой январский снег. Он падал молча, беззвучно покрывая кремлёвские крыши новым белым слоем.

До весны оставалось меньше двух месяцев.

17 января 1938 года. Лондон. Даунинг-стрит, 10. Кабинет премьер-министра.

За окнами кабинета уже темнело. В половине пятого дня зимний Лондон окончательно растворялся в серо-коричневой мгле. Фонари на Уайтхолле горели тускло, словно нехотя, и их свет едва пробивался сквозь плотную пелену мороси. По тротуарам двигались силуэты в длинных пальто и шляпах, большинство спешило к станциям метро или к автобусным остановкам.

Внутри кабинета было тепло. На дубовом столе перед Энтони Иденом стояла чашка остывшего чая и тарелка с двумя нетронутыми сандвичами с ростбифом. Премьер-министр сидел не в привычном кресле за столом, а в более низком кожаном кресле у камина, вытянув длинные ноги. Пиджак он снял, жилет расстегнул на две верхние пуговицы. Галстук, как всегда безупречно завязанный, слегка съехал в сторону.

Напротив него, на двух стульях с высокими спинками, расположились двое. Сэр Роберт Ванситтарт, постоянный заместитель министра иностранных дел, — высокий, сухощавый, с аккуратно зачёсанными назад седеющими волосами. И лорд Халифакс, лорд-председатель Совета, человек с круглым лицом и мягкими манерами, который в последние месяцы стал самым частым посетителем этого кабинета.

Иден заговорил первым, глядя на огонь.

— Господа, я не собираюсь притворяться, будто положение моё прочное. Черчилль уже не просто шумит в кулуарах. Он собирает сторонников. И делает это систематически.