В комнате было по-прежнему. Но на столе уже стояли три чашки — Ахмед, видимо, ждал гостей. Рядом лежала жестяная банка с сухарями и новая банка мёда, которую Хасан принёс позавчера. Ладан горел в маленькой глиняной чаше, распространяя приятный аромат.

Они сели. Ахмед развернул свёрток. Внутри оказалась одна из тех верблюжьих попон — тёмно-коричневая, с плотной шерстью и двойной прострочкой по краям. Кожаные вставки на углах были аккуратно пришиты толстыми нитками.

— Вот, смотри сам, — сказал Ахмед, передавая попону. — Два слоя ткани, между ними ещё прокладка из козьей шерсти. На солнце не выгорает быстро, на дождь почти не реагирует.

Хасан взял попону, развернул её полностью, провёл ладонью по швам. Работа действительно выглядела надёжной.

— Сколько весит одна?

— Около трёх с половиной килограммов. Не слишком тяжело для вьюка, зато держит тепло по ночам.

— А цена остаётся прежней? Семь с половиной, если оптом?

Ахмед кивнул.

— Для тебя — да. Двадцать штук за сто пятьдесят талеров. Могу даже помочь с доставкой до Дыре-Дауа, если твой знакомый решит взять. Знаю одного погонщика, который ходит туда каждые десять дней.

Хасан сложил попону, положил на стол.

— Я вчера говорил с ним по телеграфу. Он заинтересован, но хочет сначала одну штуку потрогать. Если понравится, то возьмёт все. Только просит дать ему десять дней на расчёт. Он не может заплатить сразу всю сумму.

Ахмед задумался на секунду, потом махнул рукой.

— Десять дней — это нормально. Главное, чтобы половину вперёд. Остальное по факту доставки. Я не против подождать, если человек надёжный.

— Надёжный. Три года работаем вместе. Никогда не подводил.

Они замолчали, отпили чая. Поговорили о торговых делах: про цены на шерсть в Харгейсе, сколько сейчас берут за перевозку через перевалы, почему индийские купцы в последнее время скупают весь хлопок из Гандера. Ахмед отвечал коротко, но без раздражения. Казалось, ему действительно интересно обсуждать эти детали.

— А ты сам когда-нибудь ходил с караваном до Дыре-Дауа? — спросил Хасан между делом.

— Два раза. Один раз весной тридцать шестого. Другой — осенью тридцать седьмого. Дорога тяжёлая, но если знать, где колодцы, то терпимо. Сейчас, говорят, итальянцы поставили посты на некоторых участках. Проверяют грузы.

Хасан сделал вид, что это его не слишком волнует.

— Проверяют, да. Но если бумаги в порядке, то пропускают быстро. Главное, чтобы вьюки не выглядели подозрительно.

Ахмед усмехнулся.

— Мои попоны подозрительно не выглядят. Просто шерсть и кожа. Ничего больше.

Они проговорили ещё минут сорок. Ахмед показал ещё две попоны — одну светлее, с узором из мелких кожаных ромбов по краю, другую почти чёрную, очень плотную.

— Эта для горных переходов, — пояснил он. — Ветер не пропускает.

Хасан пообещал передать образцы знакомому и ушёл около полудня. На улице он прошёл квартал, свернул за угол и только тогда позволил себе выдохнуть. Всё по-прежнему выглядело обыденно. Ни намёка на старые темы. Только торговля.

Марко выслушал отчёт в той же чайной за два квартала от штаба. На этот раз они сидели внутри, за перегородкой из циновок — на улице было слишком ветрено.

— Опять только попоны? — уточнил Марко.

— Только они. Показывал образцы, торговался о сроках оплаты. Даже про посты упомянул вскользь, но без подробностей. Как будто это обычная забота любого купца.

Марко постучал пальцами по столу.

— Хорошо. Пусть думает, что мы потеряли интерес. А я сегодня ночью сам посмотрю.

Хасан поднял брови.

— Ты?

— Да. Хочу увидеть, приходит ли кто-то после заката. Если он действительно только торгует — ночных гостей быть не должно. А если приходят… будем знать, кого проверять.

Они договорились, что Хасан завтра утром снова зайдёт к Ахмеду — якобы с ответом от знакомого из Дыре-Дауа. Марко же ушёл раньше, чтобы подготовиться.

Вечер опустился на Аддис-Абебу быстро. К шести часам улицы опустели, только редкие фонари горели у лавок да где-то вдалеке слышался лай собак. Марко занял позицию в переулке напротив дома Фатимы бинт Саид. Он сидел на низкой скамье у стены заброшенного склада, закутанный в тёмный плащ и феску, надвинутую на глаза. В руках была папироса, которую он курил, прикрывая второй рукой, чтобы огонёк не выдавал.

Дом Ахмеда просматривался хорошо: два окна на втором этаже, одно из них светилось жёлтым светом керосиновой лампы. Внизу лавка Фатимы уже закрылась — ставни были опущены, дверь заперта на засов.

До девяти вечера ничего не происходило. Потом свет в окне мигнул — кто-то прошёл мимо лампы. Ахмед, видимо, готовился ко сну. Марко уже подумал, что зря просиживает здесь ночь, когда услышал тихий скрип колёс.

Из темноты вынырнул велосипед. Ехал один человек — худощавый, в длинной накидке, в капюшоне. Он остановился у двери Ахмеда, соскочил с велосипеда, прислонил его к стене и постучал — четыре раза, с паузами.

Дверь открылась почти сразу. Ахмед вышел на порог, коротко кивнул, пропустил гостя внутрь. Дверь закрылась.

Марко отметил время — девять двадцать семь.

Он ждал. В переулке было тихо, только ветер шевелил сухие листья да где-то вдалеке проехала телега. Прошло полчаса. Потом ещё десять минут. Наконец дверь снова открылась.

Гость вышел, поправил капюшон, сел на велосипед и поехал в сторону северной окраины — туда, где улица переходила в грунтовую дорогу, ведущую к Ауасе и дальше, к железнодорожной ветке. Марко не стал преследовать — слишком рискованно. Он просто запомнил приметы: рост средний, накидка тёмная, велосипед старый, с высокой рамой и широким багажником.

Свет в окне Ахмеда погас через пять минут после ухода гостя.

Марко дождался, пока улица окончательно опустеет, и только тогда ушёл. Он вернулся в штаб около полуночи. В комнате его ждал Луиджи с картой и блокнотом.

— Кто-то был, — сказал Марко, садясь. — Приехал на велосипеде в девять двадцать семь. Ушёл в десять ноль пять. Поехал по дороге на север, в сторону выезда из города.

Луиджи открыл блокнот.

— Приметы?

— Средний рост, худой. Капюшон. Велосипед старый, багажник широкий — возможно, что-то возил. Стучал четыре раза.

— Дверь открыл быстро. Значит, ждали.

Марко кивнул.

— Именно. Это не случайный визит. И уехал он не в центр, а за город. Нужно начинать отмечать всех, кто приходит к нему ночью. Время, приметы, направление ухода. Если таких станет больше двух-трёх — картина прояснится.

Луиджи записал.

— Хочешь, чтобы я тоже подключился? Можем чередоваться.

— Пока нет. Сначала я сам посмотрю ещё пару ночей. Если подтвердится то подключим тебя и ещё одного.

Они проговорили ещё полчаса, наметили график. Марко понимал: терпение — это единственное, что у них сейчас есть. И если Ахмед ждёт сигнала, то этот сигнал придёт. А вместе с ним и ответы на все вопросы.

На следующее утро, 21 января, Хасан снова пришёл к Ахмеду. Постучал три раза. Дверь открыл сам хозяин — бодрый, в свежей одежде.

— Заходи. Чай уже на столе.

Они сели. Хасан принёс ответ от знакомого из Дыре-Дауа — якобы телеграмму, где тот соглашался на десять дней отсрочки при условии половины суммы вперёд.

Ахмед прочитал бумагу, кивнул.

— Нормально. Пусть присылает человека с деньгами через неделю. Я подготовлю товар.

Разговор опять пошёл о мелочах.

Хасан ушёл через час, доложил Марко. Тот только коротко кивнул.

— Продолжай в том же духе. А я сегодня ночью снова буду напротив его дома.

Марко знал: терпение — это единственное, что у них сейчас есть. И если Ахмед ждёт сигнала, то этот сигнал придёт. А вместе с ним и ответы на все вопросы.

22 января 1938 года, Бруклин.

Утро пришло серое и сырое. За окном висела низкая облачность, из которой моросило нечто среднее между туманом и очень мелким дождём. Джейкоб проснулся в семь минут восьмого от звука молочника, который привычно гремел пустыми бутылками о металлическую подставку на крыльце.