Третья часть симфонии — энергичная, почти яростная — заставила его чуть выпрямиться. Он сидел, обхватив кружку обеими руками, и смотрел на тёмное окно, по которому изредка пролетали тени веток.

Когда пластинка доиграла до конца, игла зашуршала в последней бороздке. Джейкоб поднялся, снял её, аккуратно убрал пластинку в конверт. Потом выключил патефон, погасил свет в гостиной и прошёл в спальню.

Он разделся до нижнего белья, повесил костюм на плечики, рубашку сложил на стул. Включил маленький ночник над кроватью. Лёг, заложил руки за голову.

На тумбочке лежали пустая пачка «Camel» и вчерашняя газета.

Джейкоб смотрел в потолок. Он думал о том, что завтра, скорее всего, будет обычный день. Проявка плёнок в тёмной комнате на заказ, съёмка пары семейных портретов в студии, может быть, кто-то захочет сфотографировать новорождённого. Обычная жизнь. Без конвертов без надписей. По крайней мере, пока.

Глаза начали закрываться где-то между одиннадцатью сорока и без десяти двенадцать.

Последнее, что он успел подумать перед тем, как провалиться в сон, — что неплохо было бы завтра утром купить свежих булочек в пекарне на углу и сварить кофе покрепче.

15 февраля 1938 года. Лондон. Даунинг-стрит, 10. Кабинет премьер-министра.

Секретарь постучал дважды и сразу открыл дверь, не дожидаясь ответа. Джозеф Кеннеди вошёл уверенно, как человек, который уже не раз бывал здесь в неофициальное время. В руках у него была небольшая бутылка бурбона «Уайлд Тёрки» — та самая, которую он привозил из Бостона и которую Иден уже успел полюбить за немного грубоватый вкус.

— Я подумал, что твой запас шотландского, наверное, на исходе, — сказал Кеннеди вместо «здравствуйте» и поставил бутылку на угол стола, рядом с серебряной чернильницей.

Энтони Иден поднялся из кресла у камина. На нём была только жилетка поверх рубашки, рукава закатаны до локтей — редкий для Даунинг-стрит вид. Он улыбнулся по-настоящему, без той сдержанной улыбки, которую приберегал для официальных фотографий.

— Джо, ты меня знаешь лучше, чем моя собственная жена. Садись. Сегодня мы не послы и не премьеры. Сегодня мы просто два человека, которым есть о чём поговорить.

Кеннеди сбросил пальто на спинку стула, развязал галстук и оставил его висеть на шее, как шарф. Иден уже доставал два тяжёлых стакана из нижнего ящика стола — гранёные, с потёртым золотым ободком, которые он держал специально для таких вечеров.

— Лёд? — спросил Иден.

— Нет. Чистый. Как в Бостоне.

Иден налил обоим — не скупясь, но и не до краёв. Чокнулись тихо, без тоста. Первый глоток прошёл молча. За окном февральский Лондон окончательно растворился в темноте и мокром снеге, который теперь больше походил на дождь.

— Ну, — начал Кеннеди, откинувшись на спинку, — рассказывай. Как ты себя чувствуешь на самом деле?

Иден поставил стакан на подлокотник.

— Как человек, который знает, что за ним уже идут. Не бегут, а именно идут. Спокойно, уверенно, день за днём.

— Черчилль?

— Да. Деньги. Статьи. Ужины. Телеграммы друзьям в клубах. Всё это уже работает.

Кеннеди кивнул без удивления.

— Я знаю, кто стоит за этим. Рокфеллер. Барух. Ещё несколько имён поменьше, но тоже с большими карманами.

Иден посмотрел на него.

— Они делают всё, чтобы Уинстон стал следующим. Финансируют его и его окружение. Платят за речи, за публикации, за то, чтобы нужные люди в нужный момент говорили нужные вещи. Я не жалуюсь, Джо. Это правила игры. Но я хочу, чтобы ты знал: я вижу, откуда дует ветер. И они становятся всё настойчивее.

Кеннеди сделал ещё глоток и поставил стакан на стол.

— Я не стану притворяться, что этого нет. Часть этих переводов проходила через счета, которые когда-то обслуживали мои же люди. Я не в восторге. Но и не в шоке. Деньги всегда ищут того, кто обещает самую высокую отдачу. А Уинстон сейчас выглядит как самый надёжный билет на победу.

— А ты? — спросил Иден тихо.

Кеннеди посмотрел ему в глаза.

— Я с тобой. Пока ты здесь — я твой. Полностью. Когда тебя не станет премьером — я буду вынужден работать с тем, кто придёт. Но до тех пор, Энтони, я не предам.

Иден улыбнулся.

— Спасибо. Но мы оба понимаем математику. Твоих денег не хватит, чтобы ответить на их денежный поток. Даже если ты продашь все акции, дом в Хайаннис-Порте и яхту.

— Хватит, чтобы купить хороший бурбон и заплатить за пару ужинов в «Савое», — Кеннеди пожал плечами. — А на большее я и не претендую. Я не филантроп-миллиардер. Я просто посол, который хочет, чтобы его дети выросли без противогаза на лице и не сидели в окопах.

Они помолчали. Огонь в камине потрескивал, бросая тёплые отблески на стены.

— Большинство американцев всё ещё за изоляционизм? — спросил Иден.

— Абсолютное большинство. Семьдесят два процента по последнему опросу «Литерари дайджест». Люди не боятся Геринга. Они боятся повторить крах двадцать девятого.

— А Рузвельт?

Кеннеди усмехнулся — коротко, без веселья.

— Его подталкивают. Напоминают о великой роли Америки в истории. Подсовывают меморандумы, написанные красивыми фразами. Но Франклин всё ещё демократ, Энтони. А я знаю очень много демократов. Старых, настоящих. Тех, кто дрался с республиканцами в двадцать четвёртом, двадцать восьмом. Рокфеллеры же всю жизнь были республиканцами. Старый Джон Д. голосовал за Тафта, за Кулиджа, за Гувера. Их деньги всегда шли туда, где обещали меньше налогов и меньше государства. А Франклин — это больше государства. Они его ненавидят. Не политика — человека. Это семейная история.

Иден провёл пальцем по краю стакана.

— Но сейчас они действуют не через партийные кассы. Они действуют через людей. Журналисты, банкиры, лоббисты. И здесь, в Лондоне. Деньги не спрашивают партийного билета, когда платят за статью в «Таймс» или за ужин в Карлтон-клубе.

— Верно, — согласился Кеннеди. — Но они всё равно не могут купить всю партию. Не могут купить всю палату общин. Не могут купить настроение страны за один год. Они могут создать шум. Могут создать ощущение, что Черчилль — единственный, кто видит реальность. Но пока нет большого кризиса — это остаётся только шумом.

Иден посмотрел на огонь.

— А я не уверен, что у меня есть этот год.

Кеннеди замолчал. Потом спросил очень тихо:

— Ты правда думаешь, что не удержишься до конца тридцать восьмого?

— Я думаю, что шансы невелики. — Иден говорил спокойно, как человек, который уже устал повторять эту мысль даже самому себе. — Если до осени ничего не произойдёт — Австрия, Чехословакия, что угодно, — я, может, протяну до следующей весны. Но если произойдёт… а оно почти наверняка произойдёт… партия захочет человека, который выглядит твёрдо. Который уже давно твердит одно и то же. Который не боится произнести слово «война» вслух и при этом не выглядит сумасшедшим.

Кеннеди допил свой стакан и поставил его на стол с тихим стуком.

— Тогда держись. Я буду говорить Франклину одно и то же каждый раз, когда он меня вызовет: «Если вы сейчас начнёте давить на Лондон жёсткими гарантиями — вы получите Черчилля. А Черчилль — это война через год, максимум через полтора. Вы этого действительно хотите?»

Иден прищурился.

— И что он отвечает, когда ты так говоришь?

— Пока молчит. Смотрит в сторону, меняет тему. Это уже прогресс.

Иден рассмеялся.

— Ты всегда умел разговаривать с людьми так, что они потом сами себя уговаривали остаться на месте.

— Ирландская кровь, — Кеннеди пожал плечами. — Мы любим поговорить. Особенно когда от разговора зависит, будем ли мы завтра пить хороший бурбон или разведённый водой.

Они снова налили — уже поменьше. Огонь в камине начал угасать, и Иден подбросил ещё одно полено. Пламя ожило, осветив комнату мягким светом.

— Знаешь, что самое странное? — сказал Иден после долгой паузы. — Я ведь не цепляюсь за кресло. Я не хочу власти ради власти. Я хочу остаться, потому что думаю — ещё можно выиграть время. Купить хотя бы год. Может, два. Дать Европе шанс передышки. А потом… потом, возможно, и Уинстон будет нужен. Может быть, даже необходим. Но не сейчас. Сейчас он как человек, который в доме, где пахнет газом, зажигает спичку, чтобы лучше рассмотреть утечку.