— Тогда я трону их позже, — ответил Чан. — Но сначала узнаю.

Он поднялся.

— Ван Цзинвэй умер четвёртого ноября. Меня пытались убить седьмого. Разница — три дня. Слишком близко. Это не месть. Это график. Кто-то поставил себе задачу убрать всех, кто может помешать новому центру. Сначала Ван. Потом я.

Хуан не шевельнулся.

— Вы подозреваете конкретных людей?

Чан повернулся к нему спиной.

— Я подозреваю всех. Это единственный способ остаться в живых.

Он вернулся к столу, но не сел. Остановился у края, опёрся ладонями.

— Передай в особый отдел: я хочу полный список всех, кто за последние четыре месяца получал деньги из Гонконга, Макао и Даляня через банки, которые раньше работали с японцами. Даже если суммы небольшие. Даже если переводы шли под видом оплаты за хлопок или рис. И ещё одно: пусть проверят всех, кто посещал резиденцию Чэнь Гофу и Чэнь Лифу за последние тридцать дней. Не официально. Через тех, кто стоит на улице и наблюдает за машинами.

Хуан записал коротко в маленькую книжечку, которую всегда носил во внутреннем кармане.

— Будет сделано к послезавтра утром.

— К завтрашнему вечеру, — поправил Чан.

Хуан кивнул.

— Есть ещё один вопрос, господин. Американцы. Телеграмма из Вашингтона. Они ждут именно вас. Лично. Если вы не поедете, они начнут искать другого собеседника. И найдут.

Чан сел обратно.

— Пусть ищут. Если меня не будет, они найдут с кем им говорить. Но пока я жив — я говорю сам, без посредников.

Хуан закрыл книжечку.

— Разрешите последний вопрос.

— Говори.

— Если через месяц… или два… вы всё ещё будете считать, что враги не найдены — что тогда?

Чан смотрел на него долго, без улыбки.

— Тогда я выйду сам. Не потому что захочу. А потому что другого выхода не останется. Но когда я выйду — это будет не просто появление на трибуне. Это будет день, когда все поймут: центр власти здесь. И он никуда не делся.

— Я передам всё, что вы сказали. И начну подготовку к возможному вашему выступлению… когда вы решите, что время пришло.

Чан кивнул.

— Иди.

Хуан поклонился и вышел.

Чан остался один. Он взял ручку, повертел её в пальцах. Потом открыл верхний ящик стола и достал оттуда небольшой металлический футляр. Внутри лежали четыре фотографии. Все сделаны в разное время, все чёрно-белые.

Первая — Ван Цзинвэй на ступенях здания в Нанкине, улыбается, рука поднята в приветствии. Вторая — группа офицеров у машины после смотра, среди них майор Чэнь Юймин, который погиб в том бою на дороге. Третья — Чэнь Гофу и Чэнь Лифу вместе на каком-то банкете, оба смотрят в объектив, оба улыбаются. Четвёртая — он сам, ещё до ранения, на трибуне в Ухане, тридцать шестой год.

Чан Кайши смотрел на них по очереди. Потом закрыл футляр и положил обратно в ящик.

Чан откинулся на спинку кресла. Закрыл глаза. Он знал, что следующие месяцы будут самыми опасными за всю его жизнь. Но он также знал, что если выдержит этот период — то выдержит всё остальное.

21 февраля 1938 года. Аддис-Абеба.

Прошло почти две недели с той ночи, когда чёрный «Фиат-522» увёз ящики в сторону старого склада. Остальные дни прошли без единого ночного выезда. Ахмед продолжал жить так, будто ничего не случилось.

Утром он выходил из дома в семь тридцать пять — всегда в одно и то же время, с небольшой сумкой через плечо. Шёл на Меркато пешком. На рынке появлялся около восьми. Разговаривал с пятью-шестью постоянными поставщиками: двое торговали кожами, один — грубой шерстью из Годжама, ещё двое предлагали готовые попоны и седельные покрывала. Иногда сам что-то покупал — нитки, деревянные пуговицы, дешёвую краску для кожи. Капрал Бьянки следил за ним и записывал все действия Ахмеда в блокнот.

Марко следил за Ахмедом трижды в неделю по ночам, чередуясь с Луиджи. В остальные дни он оставался в штабе, читал донесения, сравнивал записи, пытался увидеть в рутине хоть малейший сбой. Сбоев не было.

Ахмед торговал. Даже когда к нему подходил кто-то незнакомый, Ахмед вёл себя одинаково: показывал товар, называл цену, торговался ровно столько, сколько требовалось, чтобы сбить три-четыре талера, потом кивал и заворачивал покупку в тряпку.

Единственное, что немного выделялось на общем фоне, — это объём продаж. В последние семь дней Ахмед продал заметно больше попон, чем в середине января.

Вечером 21-го Марко сидел не напротив дома Ахмеда, а в маленькой комнате на втором этаже заброшенного дома напротив Меркато. Отсюда открывался хороший обзор на ряд лавок Ахмеда — не слишком близко, чтобы его могли заметить. Рядом стоял принесённый из штаба чайник с горячим чаем и жестяная кружка.

Внизу, среди толпы, шёл рядовой Габриэле Риццо — невысокий худой сицилиец. Именно его Марко послал в «Золотой лев» ещё десять дней назад. Габриэле приходил туда каждый вечер около половины восьмого, садился за второй столик от входа, заказывал кофе и лепёшку, потом сидел час-полтора, иногда два. Читал газету, иногда рисовал что-то на обрывках бумаги, иногда просто смотрел по сторонам. Никто не обращал на него внимания.

Тахо появлялся за стойкой не каждый день. В среднем — четыре вечера из семи. Сегодня он был на месте: в белой рубашке с закатанными рукавами, двигался между столами быстро, ловко разносил подносы, собирал пустые чашки, иногда перекидывался парой слов с постоянными посетителями. Ничего подозрительного.

В девятнадцать сорок Тахо снял фартук, повесил его на гвоздь за стойкой, сказал что-то отцу и вышел через заднюю дверь. Габриэле выждал ровно минуту тридцать секунд — потом тоже поднялся, оставил на столе мелочь и пошёл следом.

Через четыре минуты по рации пришёл короткий сигнал, что Тахо идёт в сторону южного края рынка. Ещё через семь минут Тахо вошёл в узкий проход между двумя складами тканей. Габриэле держал дистанцию.

Марко допил чай, поставил кружку на подоконник и взял бинокль. В поле зрения попадала только часть переулка.

В двадцать один ноль семь рация ожила голосом Габриэле:

— Он зашёл к Ахмеду. Постучал два раза. Дверь открыли сразу.

Марко записал время.

— Не подходи близко. Если выйдет — просто иди с ним до рынка и отпускай. Не рискуй. — Понял.

В двадцать один пятьдесят четыре Габриэле снова вышел на связь:

— Вышел. Идёт обратно к забегаловке. Лицо спокойное. В руках ничего нет.

Марко кивнул. Всё как обычно.

Он спустился вниз, сел в машину и поехал в сторону дома Ахмеда окружным путём. На этот раз остановился на расстоянии квартала, в переулке за бывшей армейской прачечной. Отсюда до входной двери было около ста метров — дальше обычного.

Свет в окне второго этажа горел до двадцати трёх сорока. Потом погас. После этого дом затих. Марко просидел до четырёх утра. Ничего не произошло.

На рассвете он вернулся в штаб. В коридоре встретил Бьянки — тот нёс свежую порцию лепёшек и чай. — Что-то изменилось? — спросил капрал. — Тахо заходил к Ахмеду. Всё остальное — как вчера и позавчера.

Бьянки кивнул.

— Может, пора посмотреть, что у них внутри сарая?

Марко покачал головой.

— Генерал сказал — только если будет вторая машина или Ахмед сам туда поедет. Иначе мы раскроем карты раньше времени.

Он прошёл в свой кабинет, сел за стол и открыл тетрадь с записями за последние дни.

11 фев — тишина. 12 фев — Тахо, 48 мин. 13 фев — тишина. 14 фев — тишина. 15 фев — Тахо, 51 мин. 16 фев — тишина. 17 фев — тишина. 18 фев — Тахо, 50 мин. 19 фев — тишина. 20 фев — тишина. 21 фев — Тахо, 51 мин.

Он смотрел на эти строчки долго. Потом взял другой карандаш и обвёл даты посещений Тахо: 12, 15, 18, 21 февраля. Четыре визита. Интервалы через три дня. Марко провёл линию под цифрами и написал одно слово:

Ритм.

Потом добавил ниже: Склад — приманка? Тахо — связной? Попоны — ширма?

Он закрыл тетрадь, откинулся на стуле и посмотрел в потолок. За окном уже светало. Где-то на улице кричали первые утренние торговцы водой.