Бенеш смотрел на посла не мигая.

— «Всё, чтобы опасность не реализовалась», — повторил он тихо, словно пробуя фразу на вкус. — А если она всё-таки реализуется? Если через Судеты пройдут дивизии вермахта? Если Прагу начнут бомбить «Хейнкели»? Что тогда? Будет ли британская армия, флот, авиация участвовать в защите Чехословакии? Будет ли объявлена война Германии?

Ньютон чуть повернул голову, будто прислушиваясь к чему-то за пределами комнаты.

— Вопрос войны — это вопрос, который может решить только парламент и кабинет. Но я могу вас заверить: Лондон относится к обязательствам Франции и к безопасности Чехословакии с величайшей серьёзностью. Мы не допустим, чтобы события развивались по самому плохому сценарию. Для этого и существуют дипломатия, переговоры, гарантии великих держав.

Бенеш откинулся на спинку кресла. На его лице не появилось ни тени улыбки.

— Ясно, — произнёс он. — Значит, Британия сделает всё, что в её силах… дипломатическими средствами.

— Именно так, — кивнул Ньютон. — И я надеюсь, что эти средства окажутся достаточными.

Они помолчали. Посол допил кофе, поставил чашку и поднялся.

— Благодарю вас за откровенную беседу, господин президент. Я немедленно передам в Лондон содержание нашего разговора.

— Передайте также, — сказал Бенеш, не вставая, — что Чехословакия рассчитывает не только на слова. Но и на дела. Когда придёт время.

Ньютон снова слегка поклонился.

— Будьте уверены, в Лондоне это понимают.

Он вышел.

В кабинете наступила тишина. Бенеш достал из коробки новую сигарету, чиркнул спичкой, затянулся. Дым медленно поднимался к потолку.

Через три минуты дверь снова открылась. На этот раз вошёл Яромир Кржиж, один из ближайших помощников президента по внешнеполитическим вопросам. Высокий, худощавый, в строгом сером костюме. На лацкане был маленький значок чехословацкого льва.

— Господин президент?

Бенеш кивнул в сторону кресла, которое только что освободил британский посол.

— Садись, Яромир.

Кржиж сел. Положил руки на колени. Он ждал.

Бенеш сделал ещё одну затяжку, потом положил сигарету в пепельницу.

— Ну и, ты всё слышал? — спросил он. — Каково твоё впечатление?

— Ньютон говорил ровно то, что от него и ожидалось, — ответил Кржиж. — Ни одного конкретного слова. Ни одной цифры. Только «всё в наших силах», «величайшая серьёзность» и «не допустим». Классический британский туман.

Бенеш кивнул.

— А ты как считаешь? На них можно рассчитывать?

Кржиж помолчал, подбирая слова.

— Нет, господин президент. На них нельзя рассчитывать. Они будут говорить красиво. Они будут устраивать совещания. Они будут писать ноты. Они даже могут пригрозить Германии какими-нибудь санкциями. Но когда дело дойдёт до отправки хотя бы одного британского батальона на континент — они начнут искать причины, почему это сейчас нецелесообразно. Французы, возможно, ещё станут колебаться дольше. Но без британцев они тоже не двинутся. А британцы… они будут защищать мир. То есть — статус-кво до тех пор, пока Геринг не начнёт требовать слишком многого. А потом они начнут торговаться. И каждый раз будут отдавать чуть больше, чем обещали в прошлый раз. Главное для них чтобы не было большой войны. Всё остальное — это предмет торга.

Бенеш смотрел на карту Европы, лежавшую на столе. Чёрная линия границы Чехословакии выглядела на ней очень тонкой по сравнению с огромным серым пятном рейха.

— Значит, мы остаёмся одни, — произнёс он.

— Почти одни, — поправил Кржиж. — Есть ещё Франция. Есть договор. Есть армия. Есть укрепления. Есть тридцать пять дивизий в полной готовности. Есть авиация. Есть заводы Шкоды. Есть золото в подвалах Национального банка. И есть население, которое пока ещё верит, что республика будет защищаться.

— Пока ещё верит, — повторил Бенеш. — Хорошая формулировка.

Он встал, подошёл к шкафу, достал бутылку сливовицы и два небольших стакана. Налил по две трети.

— Выпьем за то, чтобы «пока ещё» длилось как можно дольше.

Они чокнулись. Стекло звякнуло.

— А что дальше? — спросил Кржиж после первого глотка.

Бенеш вернулся за стол.

— Дальше мы будем делать то, что делали всегда. Держать армию в состоянии полной боеготовности. Укреплять линию Бенеша. Покупать новейшие самолёты. Давать понять Генлейну, что мы не позволим проводить плебисцит под дулом пистолета. И одновременно улыбаться в Берлине, кланяться в Лондоне, кивать в Париже. Потому что другого выхода нет.

— А если они всё-таки решат?

— Тогда мы будем драться, — ответил Бенеш спокойно.

Он посмотрел на помощника.

— Я не питаю иллюзий, Яромир. Ни по поводу Геринга, ни по поводу Идена. Но я точно знаю одну вещь: если мы сами не будем защищать свою страну, никто за нас этого не сделает. Никто.

Кржиж допил сливовицу и поставил стакан на стол.

— Тогда, господин президент, нам нужно готовиться к самому худшему. И делать это быстро.

Бенеш кивнул.

— Именно. Собери завтра в девять утра совещание с генералами Крейчи и Гусаком. Я хочу видеть полный отчёт: сколько боеприпасов, сколько горючего, сколько исправных орудий, сколько самолётов могут подняться в воздух в течение первых сорока восьми часов. И главное — сколько времени нам понадобится, чтобы мобилизовать все тридцать пять дивизий. Без розовых очков. Без приукрашиваний.

— Будет сделано.

Кржиж поднялся. Уже у двери он обернулся.

— Господин президент… вы верите, что мы можем выстоять?

Бенеш долго смотрел на карту, потом перевёл взгляд на помощника.

— Я верю, что мы обязаны попытаться. Всё остальное — уже не наша забота.

Кржиж кивнул и вышел.

Бенеш остался один. Он снова взял сигарету, закурил, выпустил дым в сторону лампы. Потом потянулся к телефону и попросил соединить его с министром иностранных дел Крофтой.

— Камилл? Это я. Да, прямо сейчас. Нужно обсудить, что мы можем предложить британцам и французам в качестве следующего шага. Что-то такое, за что они могли бы зацепиться… хотя бы на несколько месяцев.

Он положил трубку. В кабинете было тихо. Только часы на стене отсчитывали секунды.

Бенеш смотрел на карту ещё долго. Потом взял ручку и начал писать. Это была инструкция генеральному штабу.

16 января 1938 года. Москва. Кремль.

Сергей сидел за столом в полумраке. Настольная лампа горела, но свет её казался сегодня особенно бледным. Трубка в руке давно потухла, однако он всё равно держал её во рту, медленно поворачивая мундштук между зубами.

На столе перед ним лежали четыре тонкие папки разного цвета. Он открыл первую — Испания.

Последняя радиограмма из Валенсии пришла позавчера ночью. Республиканский фронт у Теруэля окончательно рассыпался. Не потому, что кто-то кого-то разбил в открытом бою, — просто кончились снаряды. Кончились патроны к винтовкам. Кончился бензин для грузовиков.

Франко тоже не наступал. Итальянцы вывезли почти всю свою авиацию ещё в декабре. Немецкий легион «Кондор» сократили до символического присутствия — несколько десятков человек, которые больше фотографировались для прессы, чем летали. Обе армии просто смотрели друг на друга через линию фронта, как два истощённых боксёра, которые уже не могут поднять кулаки, но боятся упасть первыми.

По самым свежим данным, Франко вчера вечером вылетел из Саламанки в Лиссабон. Официально — «на консультации». Неофициально же все понимали: всё кончено. Салазар уже подготовил для него дом в Кашкайше. Вино, книги, гольф по утрам и полная политическая тишина до конца дней.

Республиканцы тоже не задержатся. Из тех, кто ещё вчера кричал о «последнем и решительном бое», сегодня осталось меньше трети. Остальные либо уже в Мексике, либо пакуют чемоданы в Одессе. Последний большой пароход под советским флагом ждёт в Картахене разрешения на выход — его дадут в ближайшие сорок восемь часов.

А на руинах республики Лондон и Вашингтон аккуратно, почти нежно, подводят к власти Хосе Марию Хиль-Роблеса. Человек без особой харизмы, без ярких речей, без фанатичных глаз. Зато — католик, антикоммунист, сторонник порядка и противник крайностей. Идеальный переходный администратор для тех, кто хочет, чтобы на Пиренеях наступила скучная, предсказуемая, умеренно правая реставрация.