Всё заняло одиннадцать минут.

Потом они заказали еду. Женщина заказала салат с курицей и ломтиком ананаса, Хартли — бифштекс средней прожарки с печёным картофелем и зелёной фасолью. Они ели медленно, разговаривали тихо. Джейкоб ждал.

В 14:37 они расплатились. Хартли помог женщине надеть пальто. Они спустились по лестнице вместе, но на улице разошлись почти сразу: она повернула налево, к автобусной остановке, он — направо, в сторону Милл-стрит.

Джейкоб выждал минуту. Потом встал, оставил на столе шестьдесят пять центов, аккуратно сложил газету, надел пальто и шляпу. На улице температура уже опустилась почти до нуля. Дыхание превращалось в белые облачка.

Хартли шёл неспешно, заложив руки за спину. Джейкоб держался на противоположной стороне улицы, в сорока пяти ярдах позади. Улица была почти пустой — рабочий день был в разгаре.

На пересечении Милл и Вашингтон Хартли остановился у чёрного «Packard» 1936 года выпуска. Водитель — молодой мужчина в серой униформе и фуражке — открыл заднюю дверь. Депутат сел, машина плавно тронулась и повернула направо на Вашингтон-стрит.

Джейкоб успел сделать последний кадр — силуэт отъезжающего автомобиля.

Он развернулся и пошёл в сторону вокзала неторопливым шагом. По дороге зашёл в аптеку на углу, купил пачку «Lucky Strike» и коробку аспирина.

Обратный поезд уходил в 16:03. Джейкоб занял место в третьем вагоне у окна. Напротив сидел пожилой мужчина в клетчатом пальто и всю дорогу спал, уронив голову на грудь.

Поезд шёл медленно, с долгими стоянками в Мэдисоне, Саммите и Ньюарке. За окном темнело быстро. В Хобокене Джейкоб вышел в 19:18. Мороз кусал щёки и уши. Он спустился в подземку, сел на поезд до Бруклина. В вагоне было тепло.

Домой он добрался в 22:09.

В ванной при красном свете он проявил плёнку. Негативы получились чистыми, с хорошим контрастом. Особенно удачным вышел третий кадр: папка уже почти скрылась в кармане Хартли, а женщина смотрела на депутата с едва заметной, сдержанной улыбкой.

Он высушил плёнку, обрезал края, сложил негативы в плотный конверт. Сверху написал карандашом: «Грин, 26.01».

Потом долго сидел на кухне с чашкой остывшего кофе. За окном шёл снег. Крупные хлопья медленно падали и оседали на подоконнике.

Джейкоб допил кофе, вымыл кружку, погасил свет и послушал классическую музыку по радио. Лёг спать в 1:17.

На следующее утро он проснётся в 7:20, сварит кофе, съест бутерброд с сыром, наденет тот же тёмно-синий костюм и отправится на Западную 28-ю. Там будет ждать мистер Грин — маленький, аккуратный, с лёгким запахом лосьона «Mennen» после бритья. Он молча примет конверт, молча отсчитает двести долларов новенькими купюрами и положит их в ладонь Джейкоба.

А потом всё начнётся сначала.

28 января 1938 года. Джелалабад.

Утро началось с резкого холода. Бертольд фон Кляйн вышел из ворот дома Мирзы в половине шестого, ещё затемно. На нём был длинный серый чапан с ватной подкладкой, поверх — тёмно-коричневая накидка с капюшоном, который сейчас был откинут назад. За спиной — небольшой чувал с двумя сменами белья, лепёшками, сушёным мясом и флягой. В правом внутреннем кармане лежали свёрнутые деньги и записная книжка.

Два мула ждали у соседнего двора. Один — для него, второй — под вьюк и проводника. Проводник, молчаливый парень по имени Хабибулла, лет двадцати семи, уже затягивал подпруги. Увидев Бертольда, он только коротко кивнул, ничего не сказав.

Они выехали из города, когда небо на востоке только начинало сереть. Дорога на Джелалабад в это время года была ещё сносной: снег почти сошёл, грязь застыла коркой, лишь в низинах оставались глубокие колеи, заполненные ледяной водой. Первая пара часов прошла в полной тишине. Только поскрипывали сёдла да изредка фыркали мулы, когда попадали копытом в замёрзшую лужу.

Бертольд сидел прямо, не напрягаясь, позволяя телу покачиваться в такт шагам животного. Он давно научился не бороться с ритмом мула — это только утомляет. Вместо этого он смотрел по сторонам: где виднелись голые тутовые деревья вдоль арыков, глиняные дувалы, разрушенные в нескольких местах, чёрные пятна кострищ у дороги — следы ночёвок караванов. Иногда попадались одинокие всадники, чаще всего закутанные до глаз, спешащие по своим делам.

К полудню они миновали кишлак Сурх-Руд. Здесь дорога стала шире, по обочинам появились первые чайханы. Хабибулла предложил передохнуть. Бертольд согласился. Они привязали мулов к столбу, зашли внутрь. Заказали только чай и немного жареной картошки с перцем. Сидели молча. Бертольд ел медленно, разглядывая остальных посетителей. Никто не смотрел на них дольше положенного.

После привала дорога пошла вниз, постепенно спускаясь к долине реки Кабул. Стало заметно теплее. Ветер сменился на южный, мягкий, почти весенний.

К трём часам дня показались первые сады Джелалабада — гранатовые и апельсиновые рощи, обнесённые высокими глинобитными стенами. Город лежал ниже Кабула почти на тысячу метров, поэтому даже в январе здесь чувствовалось дыхание приближающейся весны.

Бертольд и Хабибулла въехали в Джелалабад через старые ворота на западной стороне. Улицы были уже, чем в Кабуле, зато чище. Они миновали несколько мечетей, базарную площадь, потом свернули в узкий переулок за медресе. Там стоял небольшой дом с синей дверью. Хабибулла постучал трижды, потом ещё дважды. Дверь открыла пожилая женщина в чадре и молча отступила в сторону.

Внутренний двор был небольшим, но ухоженным. Посреди — колодец с каменным воротом, вокруг — несколько глиняных горшков с вечнозелёными растениями. Хозяин ждал на веранде, сидя на низкой скамье. Звали его Дауд-хан. Лет пятидесяти двух, худощавый, с аккуратно подстриженной седеющей бородой и очень светлыми, почти жёлтыми глазами. На нём был простой белый тюрбан и тёмно-синий чапан.

— Абдулла джан, — произнёс он, поднимаясь. — Долго ехал.

— Дорога спокойная, — ответил Бертольд, пожимая протянутую руку. — Аллах миловал.

Они прошли в комнату справа от веранды. Там уже был накрыт дастархан: лепёшки, мёд, сушёный виноград, горячий чай в медном чайнике.

Дауд-хан подождал, пока гость устроится на курпаче, налил чай в обе пиалы, потом заговорил:

— Был на границе две недели назад. Далеко на юго-востоке, за Тирпулем.

Бертольд кивнул, показывая, что слушает.

— Нашли людей. Двоих. Один — помощник сборщика таможенных пошлин в Ланди-Котале. Второй — писарь в окружном управлении в Парачинаре. Оба давно на содержании, но теперь дали конкретное слово. В марте, когда начнётся движение, будут смотреть в другую сторону. Особенно на перевале около Шинварского ущелья. Там самый удобный спуск для большого количества вьюков.

— Сколько готовы пропустить? — спросил Бертольд прямо.

— До семидесяти пяти вьюков за один раз — без вопросов. Больше — уже нужно договариваться дополнительно и платить отдельно. Но семьдесят пять — это точно. И ещё один важный момент: в конце февраля британцы меняют гарнизон в Ланди-Котале. Старый майор уходит в отпуск в Симлу, новый ещё не освоится. Окно будет примерно с десятого по двадцать пятое марта.

Бертольд отпил чай. Он был крепкий, с лёгкой горчинкой.

— Люди надёжные?

— Проверенные дважды. Первый раз — в октябре, когда провели пробную партию винтовок, тридцать штук. Всё прошло без единой записи в журнале. Второй раз — в декабре, уже патроны, сто двадцать ящиков. Тот же результат.

— Сколько хотят за март?

Дауд-хан назвал сумму. Не маленькую, но и не грабительскую. Бертольд мысленно перевёл в марки, потом обратно в афгани. Цифра укладывалась в расчёты.

— Хорошо, — произнёс он наконец. — До марта ещё есть время. Будем смотреть. Если всё останется спокойно, то пойдём этим путём. И возьмём много. Если же появятся признаки, что кто-то начал копать… тогда вернёмся к старому маршруту через север.

Дауд-хан кивнул.

— Я так и передал им. Сказал, что решение будет в середине февраля.