Они ещё немного поговорили о мелочах: о ценах на мулов, о том, сколько сейчас стоят британские винтовки на базаре в Пешаваре, о слухах, что в Кандагаре снова неспокойно из-за племён.

В половине пятого Бертольд поднялся.

— Останешься до утра? — спросил Дауд-хан.

— Нет. Нужно вернуться домой. В Кабуле есть дела.

Хозяин не стал уговаривать. Только проводил до ворот и сказал:

— Езжай осторожно. В последние дни по дороге видели незнакомых людей. Говорят, ищут кого-то.

Бертольд кивнул и вышел.

Хабибулла вывел мулов, уже отдохнувших. Небо уже потемнело, на востоке висела огромная бледная луна. Мороз снова усилился.

Первая треть пути прошла быстро — спуск помогал. Потом начался подъём. Мул Бертольда несколько раз поскользнулся на замёрзших камнях, но не упал. Хабибулла вёл уверенно, иногда подсвечивал дорогу маленьким масляным фонарём.

Ночевали в полуразрушенной чайхане у поворота на Сурх-Руд. Кроме них там было только трое погонщиков с небольшим караваном сушёных фруктов. Бертольд завернулся в одеяло и проспал три часа — ровно столько, сколько требовалось организму. Проснулся сам, без будильника, когда луна стояла почти в зените.

Выехали ещё до рассвета. К полудню достигли перевала. Там, на самой высокой точке, Хабибулла остановился, достал из вьюка кусок лепёшки и разломил пополам. Один кусок отдал Бертольду. Съели молча, глядя вниз, на Кабульскую долину, которая лежала в дымке.

К вечеру они уже спускались в Кабул. Город встретил их запахом дыма и звуками вечернего намаза. Бертольд отпустил Хабибуллу у старых конюшен, расплатился и пошёл пешком к дому Мирзы. Ноги гудели, спина затекла, но настроение было хорошим. Пока всё шло по плану.

А в Джелалабаде, через полтора часа после того, как Бертольд покинул дом Дауд-хана, в синюю дверь постучали снова.

Дауд-хан открыл сам.

На пороге стоял молодой афганец, лет двадцати восьми, в длинном дорожном плаще. Звали его Шер-Али.

— Ну что? — спросил он без приветствия.

Дауд-хан посторонился, пропуская внутрь.

Они прошли в ту же комнату. Дастархан уже убрали, на полу лежал только один ковёр.

Шер-Али сел на корточки прямо на пол.

— Клюнул, — сказал Дауд-хан тихо. — Как мне кажется, клюнул.

Дауд-хан налил себе чаю, сделал глоток.

— Он согласился на март? — спросил Шер-Али.

— Не прямо. Сказал: «До марта есть ещё время. Там решим». Но глаза у него были другие. Спокойные. Он хочет много везти. Я это почувствовал.

— А если это просто осторожность?

Дауд-хан покачал головой.

— Нет. Он не тот человек, который говорит «там решим», если не собирается решать в свою пользу. Он уже прикидывает, сколько мулов, сколько людей, сколько денег. И на какой именно перевал поставить своих наблюдателей.

Шер-Али повертел в руках пиалу.

— Значит, будет движение. Большое.

— Да. И если мы хотим получить свою долю… — Дауд-хан сделал паузу, — то нужно сейчас же начинать готовить тех двоих на границе. Пусть держат слово. И пусть готовятся к тому, что груза будет не семьдесят пять, а все сто десять — сто двадцать вьюков.

Шер-Али кивнул.

Дауд-хан продолжил:

— Я напишу письмо сегодня ночью. Отправим с утренним караваном.

Шер-Али встал.

— Я поеду в Пешавар послезавтра. Посмотрю, что говорят англичане. Если начнут шевелиться — сразу дам знать.

— Будь осторожен, — сказал Дауд-хан. — Абдулла не глуп. Если почувствует, что за ним смотрят… может поменять планы.

Шер-Али коротко усмехнулся.

— Пусть меняет. Главное, чтобы начал двигаться. А когда начнёт — мы уже будем рядом.

Он повернулся и вышел.

Дауд-хан остался один. Долго сидел в темноте, глядя на огонёк масляной лампы. Потом встал, принёс бумагу, чернила и начал писать. Перо скрипело по шершавой бумаге.

За окном начинался ветер. Он гнал по двору сухие листья и мелкий мусор. Где-то вдалеке лаяла собака. Джелалабад готовился ко сну.

31 января 1938 года. Пешавар.

Рам Лал вошёл в кабинет. В руках у него был небольшой конверт из плотной чуть желтоватой бумаги — без марки и без адреса. Только имя, написанное знакомым почерком — крупными, почти детскими буквами.

Абдур Рахим взял письмо, не поднимаясь из-за стола. Разорвал край одним движением. Внутри лежал единственный листок, сложенный пополам.

«Дядюшка, виноград созрел. Надо забрать прямо сейчас, пока не переспел и не стал кислым. Ждём тебя сегодня до заката. Твой племянник».

Он прочитал текст дважды. Потом медленно разорвал бумагу на узкие полоски, а полоски — на ещё более мелкие клочки. Клочки собрал в ладонь, подошёл к медной жаровне в углу кабинета, где тлели угли, и высыпал их туда. Через несколько секунд от письма не осталось ничего, кроме лёгкого серого пепла.

— Рам Лал, — сказал Абдур Рахим, не оборачиваясь, — я уйду часа на три. Может, на четыре. Если будут спрашивать — скажи, что поехал смотреть партию орехов в Джамруд.

Слуга молча кивнул и вышел.

Абдур Рахим переоделся. Он надел тёмно-синий шерстяной костюм английского покроя, но без лишних деталей: ни часов на цепочке, ни запонок, ни платка в нагрудном кармане. Простые чёрные туфли, слегка потёртые, но из хорошей кожи. Пальто цвета мокрого асфальта. Ничего, что привлекало бы внимание, но и ничего, что заставило бы слуг в богатом квартале опускать глаза.

Он вышел, прошёл два квартала пешком, потом взял тонгу. Кучер, пожилой афганец с седой бородой, даже не спросил, куда ехать — просто кивнул, когда Абдур Рахим назвал название улицы: Кучери-роуд, дальше, за поворотом на Адам Джехан.

Путь занял почти сорок минут. Сначала они ехали по Кисса-Хвани, потом свернули на Форт-роуд, миновали здание суда, потом полицейский участок, потом длинный ряд магазинов, торгующих английскими тканями и граммофонными пластинками. Дальше начиналась другая часть города — та, где дома стояли за высокими стенами, где ворота были из кованого железа, а над ними часто висели таблички с именами владельцев на английском и урду.

Тонга остановилась у третьего поворота после большого дома с колоннами. Абдур Рахим расплатился, добавил четыре анны сверху и пошёл пешком. Улица здесь была шире, чем в центре, и чище. Вместо глины и утоптанного навоза был утрамбованный щебень, местами даже залитый тонким слоем бетона. По бокам тянулись стены высотой в два человеческих роста, сверху — осколки стекла, вделанные в цемент.

Он дошёл до нужного дома с широкими воротами из тёмного дерева, обитыми медными полосами. Справа от ворот стояла маленькая будка для стражника. Вышли двое — оба в одинаковых серых куртах, с широкими поясами, на поясах ножны. Один молча указал на руки ладонями вверх.

Абдур Рахим спокойно расстегнул пальто, потом пиджак. Его обыскали тщательно, без спешки и без грубости: ладони скользили по бокам, под мышками, вдоль швов брюк, проверили внутренние карманы, даже ощупали подкладку. Всё делалось молча. Закончив, первый стражник кивнул второму. Тот постучал в маленькую калитку рядом с главными воротами.

Калитка открылась. Абдур Рахим вошёл.

Двор был вымощен светлым камнем. Посередине стоял фонтан в виде восьмиугольной чаши, вода текла тонкой струёй из бронзового кувшина, который держала каменная девочка. По периметру стояли кадки с апельсиновыми деревьями — их листья блестели от недавнего полива. Всё это выглядело так, будто кто-то перенёс сюда кусочек Лахора или Дели и тщательно за ним ухаживал.

Хозяин ждал не в главном зале, а в небольшой комнате в глубине дома — там, куда почти никогда не заходили посторонние. Комната была квадратной, стены обиты тёмно-вишнёвым деревом, на полу лежал толстый ковёр из Кашмира, на котором почти не было узора — только глубокий бордовый цвет. Посередине стоял низкий столик из чёрного дерева. На столе не было ничего, кроме медного подноса с двумя стаканами воды.

Человек, поднявшийся навстречу, был выше среднего роста, широк в плечах, но уже начал полнеть. Лет пятьдесят пять, может чуть больше. Густые седеющие волосы аккуратно зачёсаны назад, борода короткая, подстрижена квадратом. На нём был простой белый курта-пижама, но ткань — настолько тонкая и дорогая, что даже при тусклом свете лампы она отливала молочным блеском.