— Сержант, — Марко закрыл дверь. — Есть работа.

Бьянки поднял голову.

— Слушаю, лейтенант.

— Нужен старый автомобиль. Самый неприметный, какой найдётся. Чтобы не выглядел военным. Одежда гражданская — брюки, рубашка, кепка или что-то простое. С завтрашнего утра вы берёте под наблюдение вот этот адрес.

Марко положил перед ним листок с записью.

— Дом сомалийца по имени Али. Высокий, худой, борода аккуратная, лет тридцать пять — сорок. Живёт там, судя по всему, с семьёй или с кем-то. Нужно знать, кто приходит и уходит. Время каждого визита, направление, приметы. Машина должна стоять так, чтобы видно было калитку. Меняете позицию раз в день-два, чтобы не примелькаться. Докладываете мне лично каждый вечер или сразу по рации, если что-то серьёзное.

Бьянки прочитал запись, кивнул.

— Есть у нас «Фиат» 1928 года. Краска облупилась, крылья помяты. Выглядит как у местного таксиста. Завтра к семи утра будет готов. Я поеду один?

— Да. Пока один. Если понадобится второй человек — скажете.

— Понял.

Марко сел за стол, открыл папку с записями по Ахмеду. Перечитал последнюю сводку от Луиджи: вчера после двадцати одного никто не приходил, свет погас в двадцать три сорок.

Он откинулся на спинку стула. За окном уже темнело.

Марко подумал о том, что цепочка начала удлиняться. Сначала Ахмед — торговец попонами, который слишком часто встречался с людьми, не похожими на покупателей. Потом Тахо с его историей о британских фунтах. Теперь Али — долговязый сомалиец, который получает деньги неизвестно за что и живёт в скромном доме на окраине рынка. Всё это могло оказаться совпадением. А могло быть ниточкой, за которую стоило тянуть.

Он взял чистый лист и начал составлять план на ближайшие дни:

Ахмед — Луиджи + Дарио (круглосуточно, смены по 6 часов).Али — Бьянки с утра 27.02 (дневное наблюдение, вечером доложит).Тахо — пока не трогать, но держать в уме.

В полночь Марко вышел из кабинета.

На улице было совсем темно. Фонари горели редко, и их свет падал жёлтыми кругами на пыльную землю. Где-то вдалеке играла на одной ноте радио. Проехала телега, скрипели колёса. Из открытого окна доносился запах жареных бобов.

Дома он разделся и лёг. Сон пришёл почти сразу.

Утром 27 февраля он проснулся в шесть тридцать. За окном уже светало, и воздух был свежим. Марко выпил кофе, съел остатки вчерашнего хлеба с сыром и вышел на улицу. День обещал быть тёплым.

Он решил сначала заехать к Бьянки. Сержант уже сидел за рулём старого «Фиата» — машина выглядела именно так, как нужно: облупленная краска, потрескавшееся лобовое стекло, на заднем сиденье лежала корзина с овощами.

— Всё готово, — сказал Бьянки. — Поставлю машину за два дома от цели, за углом. Оттуда калитка просматривается хорошо.

— Если увидите кого-то подозрительного — не подходите близко. Только наблюдайте и записывайте.

— Ясно.

Марко кивнул и пошёл дальше пешком. Ему нужно было вернуться на рынок — проверить, появится ли Али снова в то же время.

На Меркато он пришёл к восьми утра. На рынке уже были толпы людей. Марко прошёл по знакомому ряду. Али там не было. Он прошёл дальше, купил стакан чая у уличного торговца и сел на ящик в тени навеса. Отсюда было видно почти весь третий ряд.

Али появился в девять двадцать. Тот же костюм, та же походка. На этот раз он не останавливался у прилавков — прошёл насквозь и свернул к выходу. Марко поднялся и двинулся следом на безопасном расстоянии.

На этот раз путь оказался короче. Али дошёл до той же улицы, той же калитки. Постучал три раза. Открыл всё тот же мальчик. Али вошёл.

Марко записал время: 09:37 — вернулся домой.

Он не стал ждать, когда тот выйдет. Вместо этого вернулся к машине, поехал в штаб и составил очередную короткую сводку:

«27.02. Али. Утром на Меркато 09:20–09:37. Вернулся домой. Дом под наблюдением Бьянки с 07:30».

Потом добавил:

«Пока ничего нового. Ждём, кто придёт к нему».

Он отложил ручку. Впереди был ещё целый день, и Марко знал: рано или поздно кто-то придёт. Либо к Ахмеду, либо к Али. И тогда картина начнёт складываться.

28 февраля 1938 года. Кабул.

Утро выдалось ясным, но прохладным. Бертольд фон Кляйн вышел из дома Мирзы в начале восьмого. Небо над городом оставалось чистым, без облаков, и солнце уже поднималось над восточными горами, отбрасывая длинные тени от минаретов и дувалов. Дыхание превращалось в белые облачка, которые быстро таяли.

Он надел серый чапан с ватной подкладкой. В кармане лежала записная книжка, несколько афгани и маленький свёрток с сушёными абрикосами.

Бертольд прошёл по узкой улице до перекрёстка, где уже собирались первые утренние прохожие: женщины в синих чадрах несли корзины с лепёшками, мальчишки гнали осликов, нагруженных хворостом. Он повернул направо, в сторону юго-восточной окраины, где начиналась дорога на Джелалабад. Но сегодня ему нужно было не туда — а к старому караван-сараю за городом, в районе, который местные называли Чар-Чата. Там, среди полуразрушенных стен и заброшенных садов, ждал человек с сообщением из Берлина.

Он дошёл до конюшен у южных ворот. Там стоял его мул. Животное уже оседлали: простое седло, подпруги затянуты крепко, к седлу привязан небольшой вьюк с одеялом и флягой. Старик-конюх Ахмад молча кивнул, принимая плату.

— Далеко собрался сегодня, Абдулла джан? — спросил он, передавая поводья.

— Недалеко. К вечеру вернусь, — ответил Бертольд, садясь в седло.

Мул шагнул вперёд. Они выехали через ворота, миновали последние дома и оказались на открытой дороге. Здесь уже начиналась равнина: справа тянулись поля, покрытые тонким слоем инея, слева — невысокие холмы с редкими зарослями кустарника. Дорога была утоптанной, но сухой — снег сошёл ещё в середине месяца, оставив только замёрзшую грязь в колеях.

Первые полчаса пути прошли в одиночестве. Бертольд ехал неспешно, позволяя мулу выбирать ритм. Он смотрел по сторонам: на далёкие снежные вершины Пагманских гор, на дымки над кишлаками, на стаю ворон, кружащих у обочины. Мысли возвращались к разговору с Дауд-ханом. Семьдесят пять вьюков. Окно в марте. Люди на границе. Всё звучало красиво. Слишком красиво.

К девяти часам дорога оживилась. Навстречу попался караван из десяти мулов, нагруженных мешками с мукой. Погонщики — трое молодых парней из Газни — приветствовали его коротким «Салам алейкум». Бертольд ответил, не останавливаясь. За караваном шли двое всадников в чёрных чапанах, с ружьями за спиной. Они посмотрели на него внимательно, но ничего не сказали.

Потом дорога пошла чуть в гору. Мул зашагал медленнее, выбирая места, где земля была твёрже. Бертольд спешился на коротком подъёме. Здесь, среди холмов, ветер стал сильнее — холодный, с востока, он принёс запах дыма от далёких костров.

У поворота на старую тропу к Чар-Чата он встретил знакомого — торговца коврами по имени Мохаммад-Юсуф. Тот ехал на осле, везя два свёртка за спиной.

— Абдулла джан! Давно не виделись, — обрадовался Мохаммад-Юсуф, останавливая осла. — Куда путь держишь?

— По делам, — улыбнулся Бертольд. — А ты?

— В город. Два ковра продать. Хорошие, из Газни. Хочешь посмотреть?

— В другой раз. Спешу.

Они поговорили ещё минуту. Мохаммад-Юсуф пожаловался на цены: шерсть подорожала, покупателей мало, британцы в Пешаваре давят пошлинами. Бертольд кивнул, слушая внимательно, — такие разговоры всегда давали картину того, что происходит за пределами Кабула.

— Слышал, в Джелалабаде неспокойно, — добавил торговец. — Говорят, люди приходят и уходят, много чужих. Ищут кого-то.

— Кого именно? — спросил Бертольд.

Мохаммад-Юсуф пожал плечами.

— Кто знает. Может, контрабандистов. Может, кого другого. Времена такие.

Они разъехались. Бертольд снова сел на мула. Мысль о «чужих» в Джелалабаде не понравилась. Дауд-хан предупреждал о незнакомцах на дороге. Теперь вот и здесь слухи.