— Так точно, господин рейхсканцлер.

Дверь закрылась.

Геринг сел. Начал есть. Медленно. Алкоголь сильно ударил в голову. Колбаска, горчица, хлеб, потом большой глоток холодного пива. Он откинулся в кресле. Достал сигару. Обрезал. Зажёг её и глубоко затянулся. Дым медленно поднимался к расписному потолку.

За окнами снег шёл всё сильнее. Хлопья стали крупнее. В свете фонарей они казались Герингу золотыми монетами, падающими куда-то в бесконечность.

Геринг курил. Потом встал. Прошёлся по кабинету медленно, тяжело ступая.

На столе стояло множество открытых бутылок. Красный телефон так и не зазвонил. Геринг сел и сидел в кресле неподвижно.

Снег за окнами превратился в настоящую метель. Фонари на Вильгельмштрассе едва пробивались сквозь белую завесу, и весь квартал казался отрезанным от остального мира.

В это время в главном вестибюле Рейхсканцелярии, там, где мраморный пол уже покрылся тонкой плёнкой принесённой с улицы мокрой грязи, появился высокий человек в штатском пальто тёмно-серого цвета. На голове у него была мягкая фетровая шляпа, поля которой он придерживал, снимая её у самого входа. Это был полковник Абвера Ланге, один из заместителей Канариса.

Он стряхнул снег с плеч и подошёл к первому посту — молодому обер-фельдфебелю, который тут же вытянулся.

— Я полковник Ланге. Мне нужно к рейхсканцлеру.

Обер-фельдфебель кашлянул, бросил быстрый взгляд на старшего секретаря, сидевшего за массивным столом в двадцати шагах от него.

Старший секретарь — полковник Боденшац — уже поднялся навстречу.

— Господин полковник, рейхсканцлер в тяжёлом состоянии. Температура выше сорока. Врачи категорически запретили любые визиты, разговоры и даже телефонные звонки. Приказ действует до особого распоряжения.

Ланге медленно кивнул, как будто именно этого и ожидал.

— Понимаю, — тихо сказал он. — Когда рейхсканцлер поправится, передайте, что я приходил. Желаю рейхсканцлеру скорейшего выздоровления.

Он уже собирался уходить, но вместо этого направился в другую сторону — в кабинет младшего секретаря, отвечавшего за внутреннюю переписку. Того самого, которого в аппарате негласно звали «Карл-знает-всё». Секретарь не стал разговаривать в кабинете: он вышел, и они отошли к высокой колонне.

Ланге чуть наклонился и спросил очень тихо:

— Опять напился?

Карл только коротко кивнул, глядя в пол.

— Да. Сегодня особенно сильно. Сначала пытался дозвониться… по одному очень важному номеру. Не получилось. После четвёртого раза начал пить, и потом его уже не остановить.

— Понятно… А повод? Что именно случилось?

Карл пожал плечами.

— Никто точно не знает. Но он ждал звонка. Очень ждал. Когда трубку в четвёртый раз никто не взял — будто что-то в нём сломалось. И велел сказать всем, что у него «тяжёлая болезнь» и чтобы его не беспокоили.

Полковник чуть прищурился, глядя куда-то в сторону — на огромную хрустальную люстру под потолком.

— Хорошо, — наконец произнёс он почти беззвучно. — Если что-то изменится… если вдруг всё станет понятно… дай знать. Мне. Лично. Без промежуточных инстанций.

Карл снова кивнул.

— Будет сделано.

Ланге направился к выходу. А у себя в кабинете рейхсканцлер Геринг уже спал в своём кресле.

17 декабря 1937 года.

Марко вошёл в кабинет генерала без стука — дверь была приоткрыта, а секретарь давно уже привык не спрашивать у него пропуск. В комнате пахло свежезаваренным кофе и сигарным дымом, который медленно поднимался к потолку и там растворялся. Ди Санголетто сидел за столом, заваленным бумагами. На нём был китель без галстука, ворот расстёгнут на верхнюю пуговицу. Когда Марко остановился напротив, генерал только поднял взгляд от донесения и отложил ручку.

— Три минуты, — сказал он вместо приветствия. — У меня через три минуты совещание.

Марко положил на край стола тонкую папку — всего четыре листа, включая схему квартала и записи из блокнота.

— Мне нужно разрешение на обыск дома Раса Уольдэ-Гийоргиса. В ближайшие дни. Чем раньше, тем лучше.

Генерал медленно откинулся на спинку кресла.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно серьёзно, господин генерал.

Ди Санголетто взял папку, открыл, пробежал глазами первую страницу, вторую. На третьей остановился. Потом закрыл папку и положил её обратно на стол — аккуратно, ровно по центру перед собой.

— Ты сошёл с ума, Марко.

— Возможно. Но я думаю, что там скрывается Кассио Арборе.

Генерал молчал несколько секунд. Потом произнёс, очень тихо:

— А если нет?

Марко не ответил сразу. Он смотрел на генерала.

— Тогда я окажусь в дураках. Меня можно будет снять с дела, понизить в звании, отправить в Могадишо чистить казармы. Я готов к любому из этих вариантов.

— А если там действительно никого нет? — повторил ди Санголетто, но уже медленнее, словно проверяя, насколько далеко Марко готов зайти. — Если мы вломимся в дом одного из самых влиятельных людей, который формально лоялен администрации, который платит налоги, поставляет зерно на наши склады, принимает у себя итальянских инженеров? Если там окажется только его семья, его больной отец и трое слуг и, скажем, несколько любовниц? Что тогда, лейтенант?

Марко чуть наклонился вперёд, опираясь ладонями о край стола.

— Тогда я подпишу рапорт о своей полной некомпетентности. Сам. Без всяких оправданий.

Генерал смотрел на него долго.

— Основания, — наконец сказал он. — Мне нужны юридические основания. Не твоя уверенность. Уверенность — это не документ. Это просто мнение. А мне нужны факты, которые я смогу положить на стол маршалу ди Монтальто, если тот спросит, почему мы устроили погром в доме человека, которого вчера приглашали на приём.

Марко выпрямился.

— Факты следующие. Войзеро Летемика посещает этот дом в среднем раз в четыре дня уже больше месяца. Никогда не приходит в одно и то же время, но всегда уезжает через два-три часа. Никогда не появляется на улице одна — всегда с машиной и водителем. За всё время наблюдения она ни разу не была замечена ни в одном другом месте, кроме рынка и этого дома.

Он сделал паузу.

— Дальше. При попытке проверки проводки под видом аварии нас пустили только на первый этаж. Второй этаж закрыт. Две комнаты имеют наружные задвижки — кованые, тяжёлые, явно не для хранения белья или старой мебели. Во время нашего присутствия сверху один раз отчётливо скрипнула половица. Один раз. Потом была тишина. Как будто кто-то замер.

— Один скрип, — повторил генерал, и в его голосе появилась усталость. — Один-единственный скрип половицы в деревянном доме. В доме, где живут люди. Где ходят слуги. Где может просто упасть книга.

— Это был не слуга, — сказал Марко. — Слуги ходили за нашими людьми по пятам. Наверху никого не должно было быть. Но кто-то был. При этом они прятали Войзеро.

Ди Санголетто провёл ладонью по лицу.

— Допустим. Допустим, там кто-то прячется. Почему именно Арборе? Почему не родственник? Не больной племянник? Не контрабандист с золотом? Почему сразу самый разыскиваемый человек в провинции?

Марко продолжил:

— Я не прошу врываться ночью с карабинами. Я прошу официальный обыск. Днём. С понятыми. С протоколом. С представителем муниципалитета. Если там никого нет — мы извинимся. Рас получит компенсацию. Я лично принесу её в конверте. Но если там Арборе… — он сделал паузу, — тогда мы закончим эту гонку за таинственным шпионом за один день.

Ди Санголетто встал. Подошёл к шкафу, открыл дверцу, достал бутылку граппы и два стакана. Налил в оба. Один пододвинул Марко.

— Пей.

Марко взял стакан, но не стал пить.

Генерал выпил свой одним глотком, поставил стакан на стол с тихим стуком.

— Знаешь, почему я до сих пор сижу в этом кабинете? Потому что я научился считать. Не людей. Риски. Когда риск оправдан, а когда — нет. Сейчас ты просишь меня поставить под удар всю нашу политику в провинции. Одним росчерком я могу сделать из Раса Уольдэ-Гийоргиса героя сопротивления. Его будут носить на руках от Аксума до Джиммы. А мы получим ещё один очаг, который придётся заливать кровью.