Двое мужчин сидели молча ещё долго. Каждый думал о своём. Но оба знали одно и то же: весна уже не за горами. И что бы ни случилось дальше — обратного пути действительно не будет.

2 февраля 1938 года. Токио.

Вечер выдался неожиданно тёплым для начала февраля. Ветер с залива принёс влажный, почти весенний воздух, и многие прохожие расстегнули верхние пуговицы пальто. Уличные торговцы уже торговали горячими бататами и жареными каштанами.

Кэндзи вышел из редакции в двадцать минут седьмого. На этот раз он не делал лишних кругов и не проверял отражения в витринах. За последние полтора месяца ничего не повторялось: ни одиноких фигур в сером, ни слишком внимательных взглядов в ресторанах, ни знакомых силуэтов на противоположной стороне улицы. Жизнь вернулась в привычное русло — или, точнее, в то подобие привычного русла, которое осталось после декабря.

Встреча была назначена в «Кагэцу» — небольшом двухэтажном заведении в переулке за Синбаси. Это было не ресторан и не забегаловка, а нечто среднее: заведение, где чисто, недорого, тихо. На первом этаже — длинная стойка и шесть столиков, на втором — четыре отдельных кабинки, отделённых друг от друга тонкими деревянными перегородками. Свет ламп под абажурами из рисовой бумаги был мягким, желтоватым и не резал глаза.

Кэндзи поднялся по узкой лестнице, постучал в косяк открытой двери. Фумио Китамура уже сидел в дальней кабинке, ближе к окну. На столе стояла бутылка тёплого сакэ и две чашечки, рядом стояла плоская тарелка с тремя видами закусок: тонкие ломтики камабоко, маринованный дайкон с крошечными кусочками красного перца и маленькие шарики из измельчённой рыбы в соусе мисо.

Фумио был чуть старше Кэндзи — ему было сорок два или сорок три. Круглое лицо, коротко стриженные волосы, очки в толстой роговой оправе, которые он постоянно сдвигал на переносицу указательным пальцем. Сегодня на нём был тёмно-синий костюм и галстук в мелкую диагональную полоску — он старался выглядеть представительно, хотя костюм уже протирался на локтях.

— Добрый вечер, Ямада-сан, — Фумио привстал, слегка поклонился. — Я заказал тёплое сакэ «Дайгиндзё» из Хёго. Говорят, в этом году рис был особенно хорош.

— Добрый вечер. Спасибо, что подождали.

Кэндзи сел напротив, стянул перчатки, положил их рядом с собой. В кабинке было тепло, пахло древесиной и чуть заметно — жареными водорослями из соседней комнаты.

Они чокнулись. Сакэ оказалось действительно мягким, с долгим послевкусием, в котором угадывались нотки дыни и молодой травы.

За окном шёл редкий, почти незаметный дождь. Капли скользили по стеклу медленно, не оставляя длинных следов. На противоположной стороне улицы горели вывески двух маленьких баров и одного фотоателье. Время от времени проходили люди под зонтами, их силуэты размазывались в жёлтом свете фонарей.

Некоторое время говорили о мелочах: о новом трамвайном маршруте, который наконец-то пустили через Хондзё; о том, что в «Мицукоси» теперь продают настоящие французские духи — по карточкам, конечно, и по очень высокой цене; о том, как изменились цены на газетную бумагу за январь — поднялись ещё на семь процентов.

Потом Фумио аккуратно поставил чашечку на стол и посмотрел на Кэндзи прямо, без улыбки.

— У меня к вам разговор, Ямада-сан. Не совсем обычный.

Кэндзи кивнул, показывая, что слушает.

— Мой младший брат, Ёсио… Вы, наверное, помните, он работает в Министерстве печати и информации. Не на самом верху, конечно. Начальник сектора контроля периодики третьего отдела. Довольно средняя должность. Но в последнее время он стал получать документы, которые раньше проходили мимо него.

Фумио замолчал, словно проверяя, стоит ли продолжать. Кэндзи тоже молчал — не торопил.

— В конце января, — продолжил Фумио чуть тише, — всем начальникам секторов разослали циркуляр. Неофициальный, но очень жёсткий. В нём сказано, что с февраля месяца статьи, касающиеся внутренней и внешней политики, должны быть выдержаны исключительно в духе поддержки текущего курса правительства. Без намёков, без оговорок, без «с другой стороны». Особо подчёркнуто: премьер-министр должен упоминаться только в положительном ключе. Положительные эпитеты приветствуются. Критика — даже самая мягкая и завуалированная — считается недопустимой.

Кэндзи медленно повернул чашечку в руках. Фарфор был тёплым.

— И что будет, если газета не сможет… выдержать этот дух поддержки?

Фумио вздохнул, почти беззвучно.

— Сначала будет просто предупреждение. Потом — ограничение тиража. Потом уже изъятие лицензии на три месяца. А если после этого не последует исправления, то закрытие. Полное. С формулировкой «за систематическое искажение государственной линии».

В соседней кабинке кто-то громко рассмеялся — видимо, компания из трёх человек отмечала повышение или удачную сделку. Смех быстро стих.

— Ёсио сказал мне это неофициально, — продолжил Фумио. — Попросил передать тем, кому я доверяю. Он… он очень боится. Говорит, что в министерстве уже составляют списки. Те, кого будут «убеждать» первыми.

Кэндзи отпил ещё немного сакэ. Вкус показался чуть более горьковатым.

— А как именно «убеждать»? — спросил он спокойно.

— По-разному. Кому-то предложат перейти на другую работу — в пресс-службу какого-нибудь министерства, с хорошим жалованьем. Кому-то напомнят о старых долгах. Кому-то покажут фотографии жены с детьми на прогулке. Ничего такого, что можно отнести в суд. Просто напоминание, что государство знает, где живут близкие.

Официантка — молодая девушка в тёмно-синем кимоно — вошла без стука, поставила на стол поднос: горячее тофу в маленьком глиняном горшочке, политое соевым соусом и посыпанное зелёным луком, и тарелку с тонко нарезанным фугу-сашими. Рыба была нарезана так искусно, что каждый лепесток просвечивался. Кэндзи подумал, что в «Кагэцу» явно работает хороший мастер.

Они подождали, пока девушка выйдет.

— Вашей газете, «Асахи», наверное, ещё ничего не говорили, — сказал Фумио. — Вы слишком крупные. С вами будут действовать осторожнее. Сначала через посредников. Потом, если не поможет, — через финансовые рычаги.

— А ваша газета? — спросил Кэндзи.

Фумио слабо улыбнулся.

— Мы уже получили первое письмо. Пока вежливое. Просят «усилить патриотическое воспитание читателей» и «более активно освещать достижения национальной политики». Подпись — помощник начальника департамента. Но все понимают, от кого это идёт.

Кэндзи взял палочками кусочек тофу.

— И что вы собираетесь делать?

Фумио долго молчал. Потом ответил тихо, почти шёпотом:

— То же, что и все. Писать то, что можно. Не писать то, что нельзя. А если совсем прижмёт… — он пожал плечами, — останется только похвалить премьера за мудрое руководство и промышленный подъём. Иначе через два месяца мы будем продавать помещение.

За окном дождь усилился. Капли стали крупнее. На улице появился велосипедист в длинном плаще, звонко проехал по лужам и скрылся за углом.

— Знаете, Ямада-сан, — вдруг сказал Фумио, — я иногда думаю: а ведь мы сами всё это строили. Годами. Статья за статьёй, заметка за заметкой. Сначала осторожно, потом это стало привычным. «Великая миссия», «священная война», «обновление Азии». Мы приучали читателей к этим словам. А теперь сами за это расплачиваемся.

Кэндзи ничего не ответил. Он ел медленно, стараясь чувствовать вкус каждого кусочка. Фугу было нарезано идеально — почти прозрачные лепестки таяли на языке, оставляя лишь лёгкое покалывание на кончиках губ.

— Вы ведь тоже… — начал Фумио и замолчал, словно испугался собственных слов.

— Я тоже пишу, — спокойно закончил за него Кэндзи. — Иногда мне удаётся сказать чуть больше, чем можно. Иногда — чуть меньше. Пока получается держаться посередине.

— А если не получится?

Кэндзи посмотрел на Фумио.

— Тогда придётся выбирать. Или писать только то, что разрешено. Или не писать вообще.