На чарпое между ними стояла жестяная подставка с двумя стаканами чая. Пар поднимался медленно. Рядом лежала тарелка с парой остывших парат и маленькая миска с маринованным манго. Ни тот, ни другой не притрагивались к еде уже полчаса.

— Весной, — произнёс Рамешвар, глядя куда-то в сторону, на противоположную стену переулка, где мальчишка лет десяти пытался забраться на водосточную трубу, — именно весной. Не летом, не осенью. Весной всё начнётся по-настоящему.

Динеш медленно повертел стакан в ладонях. Стекло было толстым, неровным, с пузырьками внутри.

— Ты говоришь так, будто уже видел календарь, в котором отмечена дата. А я пока вижу только то же самое, что и в прошлом году. И в позапрошлом. Много слов. Много собраний. Много резолюций. И очень мало патронов.

Рамешвар повернул голову.

— Патроны — это последнее, что приходит. Сначала должна появиться готовность. Готовность людей. А она уже есть. Ты был в Лахоре в декабре?

— Был.

— И что ты видел на улицах?

Динеш пожал плечами.

— Студентов. Много студентов. Несколько сотен на митинге у университета. Полиция стояла в стороне, не вмешивалась. Это ново. Раньше они разгоняли уже после первой сотни человек.

— Вот именно, — Рамешвар слегка наклонился вперёд. — Не вмешивались. Потому что боятся. Не нас, конечно. И не кучки студентов с плакатами. Они боятся, что если ударят слишком сильно, то получат ответ не только здесь, но и в Калькутте, и в Бомбее, и в Мадрасе одновременно. Они чувствуют, что почва под ними уже не такая твёрдая.

Динеш поставил стакан на край чарпои. Чай внутри покачнулся, но не пролился.

— Почва — это красивое слово. А я вижу другое. Вижу, сколько у них солдат. Вижу, сколько пулемётов на крышах форта. Вижу, как они строят новые казармы в Равалпинди и в Мератхе. Вижу, как каждый месяц приходят новые пароходы с винтовками и снарядами. Вижу, сколько у них денег — больше, чем у всех наших вместе взятых. И я вижу, что у нас до сих пор нет ничего, кроме желания.

Рамешвар улыбнулся.

— Деньги — это тоже последнее. Сначала приходит воля. Потом организация. Потом оружие. Потом деньги. Порядок именно такой. А не наоборот.

— А если воля есть, а оружия нет?

— Тогда воля найдёт оружие. Или сделает его. Или заставит кого-то другого отдать его нам.

Динеш посмотрел на него внимательно.

— Ты говоришь о коммунистах?

— Не только.

— Об американцах?

Рамешвар ничего не ответил. Просто взял свой стакан и сделал глоток. Чай уже почти остыл.

По переулку прошла женщина с корзиной на голове. В корзине лежали свежие листья бетеля. Она шла босиком, ступала мягко, почти бесшумно. За ней, в нескольких шагах, бежал мальчик лет шести с обручем из старой велосипедной шины. Обруч стучал по камням.

— Ты помнишь тридцатый год? — спросил Рамешвар, когда женщина скрылась за поворотом.

— Конечно.

— Тогда тоже говорили: британцы слишком сильны. Тогда тоже говорили: надо ждать. Тогда тоже говорили: рано. А в итоге что? Соляной поход. Сотни тысяч людей вышли к морю. И британцы ничего не смогли сделать. Потому что нельзя посадить в тюрьму весь народ.

— Но после этого они всё равно остались, — заметил Динеш.

— Остались. Но чувствуют себя уже не так уверенно. Каждый год уверенности становится меньше. Каждый год они понимают, что держаться становится тяжелее. А когда человеку тяжело держаться, он начинает делать ошибки. И мы будем рядом, когда эти ошибки случатся.

Динеш наклонился, подобрал с земли маленький камешек и стал катать его между пальцами.

— А если ошибок не будет? Если они решат просто затянуть гайки ещё сильнее? Ввести новые законы. Увеличить гарнизоны. Запретить собрания больше десяти человек. Расстрелять первых же, кто выйдет на улицу с лозунгами.

Рамешвар откинулся назад, опёрся спиной о косяк двери.

— Тогда мы сделаем то, что делали всегда, когда нас загоняли в угол. Уйдём в подполье. Станем невидимыми. Будем работать по ночам. Будем учить молодых. Будем собирать по крохам. Будем ждать момента. Потому что время теперь на нашей стороне. Не на их.

— Время? — Динеш поднял брови. — Время работает на тех, у кого есть армия, флот и телеграфные линии.

— Нет, — Рамешвар покачал головой. — Время работает на тех, у кого есть будущее. У них будущего нет. У них есть только прошлое. Великая империя, которой они очень гордятся. Но империя уже не может расти. Она может только удерживать то, что захватила. А удерживать становится всё дороже. Каждый год всё дороже. Каждый месяц всё дороже. И однажды цена станет неподъёмной.

Динеш молчал. Камешек в его пальцах перестал двигаться.

Где-то вдалеке, за несколько улиц, послышался гудок поезда. Долгий, протяжный звук добрался до переулка и затих.

— Ты слышал вчера, что говорят на базаре? — спросил Рамешвар, понизив голос.

— Что именно?

— Что в Мумбаи уже больше месяца не выгружают обычные товары. Вместо этого приходят ящики с надписью «автомобильные запчасти». Только никто не видел, чтобы эти запчасти куда-то увозили. Они остаются в порту. Под охраной. И каждый день охрану увеличивают.

Динеш нахмурился.

— Ты думаешь, это оружие?

— Я думаю, что они чего-то ждут. Чего-то большого. Может, в Европе. Может, в Китае. Может, здесь. Они чувствуют ветер. И пытаются укрепить окна перед бурей.

— А мы?

— А мы будем тем ветром.

Они замолчали. В переулке появился ещё один человек — старик в чёрной шапочке, с палкой в руке. Он прошёл мимо, почти не глядя на них, только коротко кивнул Рамешвару. Тот ответил таким же коротким кивком.

— Знаешь, что самое странное? — продолжил Рамешвар, когда старик скрылся. — Самое странное, что британцы сами всё это понимают. Они не глупцы. Они читают отчёты. Они видят цифры. Они знают, сколько стоит содержать сотни тысяч солдат в стране, где каждый второй житель уже не верит в их вечную власть. И всё равно остаются. Потому что уйти — значит признать, что всё было напрасно. А это для них хуже смерти.

Динеш наконец положил камешек на чарпой.

— Я не верю в красивые слова про волю народа и неизбежность. Я верю в людей, которые готовы взять винтовку. И в тех, кто готов дать им эту винтовку. Всё остальное — просто разговоры.

Рамешвар посмотрел на него спокойно.

— Тогда послушай меня внимательно. Винтовки уже есть. Не в огромных количествах. Не так, как у них. Но они есть. И их становится больше. Не через официальные каналы. Через другие пути. Через людей, которых никто не ждёт. Через порты, которые никто не охраняет так строго. Через границы, которые слишком длинные, чтобы перекрыть их полностью.

Динеш медленно поднял взгляд.

— Ты говоришь о…

— Я не говорю ничего конкретного, — перебил Рамешвар. — Я просто говорю, что помимо британцев существуют и другие силы. Силы, которым нравится мысль о том, что в сердце империи появится серьёзный очаг. Силы, у которых есть свои причины помогать нам. И эти силы уже начали действовать. Осторожно. Медленно. Но начали.

Динеш откинулся назад. Несколько секунд он смотрел на ветви нима над головой.

— Если это правда… — начал он.

— Это правда, — тихо сказал Рамешвар.

— Тогда весна действительно может стать началом.

— Не началом конца. Началом настоящей борьбы. Той, после которой уже не будет пути назад.

По переулку прошла ещё одна женщина — молодая, с ребёнком на бедре. Ребёнок плакал. Женщина что-то ласково приговаривала, не останавливаясь.

Рамешвар взял остывший парат, отломил кусок и протянул Динешу.

— Ешь. День будет длинный.

Динеш принял хлеб. Откусил. Медленно прожевал.

— И всё-таки, — сказал он после паузы, — если мы ошибаемся… Если мы двинемся слишком рано…

— Тогда мы проиграем эту битву, — закончил Рамешвар. — Но не войну. Потому что война уже идёт. Мы просто решили в ней участвовать по-настоящему.

Солнце поднялось выше. Туман над Ямуной рассеялся. Переулок ожил: послышались голоса торговцев, стук тележек, крики детей.