Завтра утром он отдаст негативы. Потом купит газету, выпьет кофе и будет ждать следующего звонка. Или следующего письма. Или просто наслаждаться тишиной — что тоже иногда случается.

Кабул, 28 декабря 1937 года.

Утро выдалось неожиданно тёплым для конца года. Снег, который в начале месяца несколько раз присыпал крыши, растаял под солнцем, оставив после себя лишь грязные пятна на глиняных стенах и лужи в колеях. Воздух пах дровяным дымом и жареным луком. Кабул жил своей обычной жизнью: торговцы уже расставляли товар, ослы тянули телеги, мальчишки носились между лавками, выкрикивая про свежие лепёшки.

Бертольд фон Кляйн, известный как Абдулла для всех в этом городе, вышел из дома Мирзы без десяти одиннадцать. На нём была тёплая одежда, только тулуп сегодня он оставил дома — хватало жилета и шерстяной накидки. Борода отросла чуть длиннее, но своей аккуратности не потеряла. В правом кармане у него лежал небольшой свёрток с запиской и две серебряные монеты.

Он направился к чайхане «Чар-Чата», что располагалась в двух кварталах от главной площади. Это было старое заведение с низким потолком, тремя рядами ковров и открытой террасой, где зимой всё равно сидели, закутавшись в одеяла. Внутри всегда пахло зелёным чаем, табаком и слегка подгоревшим маслом. Бертольд любил это место.

Он пришёл первым. Выбрал место в дальнем углу, откуда просматривался вход и кусок улицы. Заказал чай без сахара и кусок тёплого нана. Пока ждал, смотрел на людей: пожилой мулла медленно перебирал чётки, двое молодых торговцев спорили о цене шерсти, мальчик лет десяти вытирал стаканы за стойкой.

Ровно в одиннадцать появился тот, кого он ждал. Звали его Гулям Наби. Среднего роста, плотный, лет тридцати пяти, с короткой бородой и тёмными глазами. Одет он был скромно: серый чапан, тёмная чалма, на ногах стоптанные сапоги. Он сразу заметил Бертольда, коротко кивнул и прошёл к столику, не здороваясь слишком громко.

— Салам алейкум, Абдулла джан, — сказал он тихо, садясь напротив.

— Ва алейкум ассалам, Гулям.

Гулям придвинулся. Бертольд налил ему чай из общего чайника.

— Говори, — попросил он спокойно. — Ты писал, что дело важное.

Гулям сделал глоток, поставил пиалу и заговорил, почти не поднимая глаз:

— Моего младшего брата, Исмаила, пытались завербовать. Три дня назад, вечером, после заката. Подошёл к нему человек на улице возле его лавки в Карте-Парван.

Бертольд молчал, давая продолжить.

— Исмаил торгует тканями и нитками. Ничего особенного, мелкая торговля. Этот человек пришёл якобы купить материю, а потом, когда они остались вдвоём, начал говорить другое.

— Иностранец? — спросил Бертольд.

Гулям покачал головой.

— Нет. Наш. Афганец. Но не из Кабула. Говорят, приехал с юга. Может, из Кандагара, может, из Газни. Говорит на пушту чисто, но акцент чуть другой. Одежда простая, как у путника. Борода длинная, но неухоженная.

Бертольд кивнул, показывая, что слушает внимательно.

— И что он хотел от твоего брата?

— Чтобы тот следил. Докладывал. Когда приходит оружие. Все слухи, кто куда везёт ящики, кто покупает много мулов осенью, кто нанял лишних людей для караванов. Всё, что связано с грузами из северных долин.

Бертольд отпил чай. Он посмотрел перед собой и помолчал.

— И что ответил Исмаил?

Гулям чуть усмехнулся.

— Испугался, конечно. Сказал, что он простой торговец, что такими вещами не занимается, что ничего не знает и не хочет знать. Человек постоял, посмотрел на него, потом сказал: «Подумай ещё раз. Люди, которые помогают, хорошо зарабатывают. А те, кто молчит, потом жалеют». И ушёл. Исмаил всю ночь не спал, утром прибежал ко мне.

— Ты этого человека видел?

— Нет. Исмаил описал его: высокий, худой, лет сорока, глаза светлые, как у людей с южных гор. На правой руке перстень с красным камнем, но не дорогой. Говорит тихо, не повышает голос.

Бертольд задумчиво покатал пустую пиалу между ладонями.

— Ты молодец, что пришёл сразу ко мне. Скажи Исмаилу — пусть продолжает торговать, как всегда. Ничего не боится. Если тот человек вернётся, пусть снова откажется. Главное, чтобы не соглашался ни за какие деньги. И пусть запоминает всё, что от него услышит. Каждое слово.

Гулям кивнул.

— Я так и сказал ему. Он боится, но слушается.

— Хорошо. Если что-то ещё узнаешь — приходи сюда же, в это же время. Ты знаешь, через кого подать знак.

Гулям допил чай, встал, коротко поклонился.

— Храни тебя Аллах, Абдулла джан.

— И тебя, Гулям.

Гулям вышел первым. Бертольд посидел ещё минут десять, допивая остывший чай и наблюдая за улицей. Никто не следил, никто не задерживался у входа. Тогда он тоже поднялся, расплатился и направился вниз по улице — в сторону большого базара.

Базар в конце декабря был не таким многолюдным, как летом, но всё равно шумным. Торговали шерстью, сушёными фруктами, медными кувшинами, тканями из Индии, ножами, седлами, специями. Бертольд шёл медленно, иногда останавливаясь у лавок, чтобы потрогать товар или спросить цену, показывая обычное поведение человека, который пришёл за покупками. Он не шёл напрямик сразу туда, куда ему надо, делая вид, что не торопится.

Наконец он дошёл до нужного человека. Это был невысокий, жилистый мужчина лет пятидесяти по имени Мохаммад-Хан. Он торговал коврами в третьем ряду от главной аллеи. Лицо у него было широкое, кожа цвета тёмного мёда, глаза спокойные. Когда Бертольд подошёл, Мохаммад-Хан как раз раскладывал новый ковёр — красный, с геометрическим узором.

— Салам алейкум, Абдулла джан, — сказал он, не прекращая работу. — Хороший ковёр, из Газни. Тёплый, плотный. Тебе нужен?

— Ва алейкум ассалам, Мохаммад-Хан. Может, и нужен. Покажи, какой рисунок сзади.

Они отошли за прилавок, где ковры висели стеной и разговор не был слышен случайным прохожим. Мохаммад-Хан развернул один из ковров, якобы показывая изнанку, и заговорил тихо:

— Последняя партия прошла. Всё чисто.

Бертольд наклонился, будто рассматривая узелки.

— Когда?

— Позавчера ночью. Перешли реку у старого брода, чуть севернее того места, где обычно. На той стороне их уже ждали. Приняли двадцать восемь вьюков. Ни одного выстрела, ни одного британского патруля. Погода помогла — туман был густой.

— Люди?

— Все наши. С той стороны тоже свои. Груз уже в пути, дальше, к югу. К весне доберётся до нужных рук.

Бертольд провёл пальцем по ковру, проверяя плотность.

— Потери?

— Никаких. Даже мулы не захромали. Один ящик чуть намок, но патроны в цинке, так что ничего страшного.

— Кто сопровождал с нашей стороны?

— Зариф и его люди. Они вернулись вчера утром. Говорят, всё прошло как по писаному.

Бертольд кивнул почти незаметно.

— Немцы сдержали слово. Последняя в этом году?

— Да. Больше до марта не ждут. Сказали, что зимой самолётами летать рискованно. Снег, ветер, видимость плохая.

— Хорошо. Передай Зарифу — пусть отдыхают. И пусть проверяют своих людей. В городе появились вопросы.

Мохаммад-Хан поднял взгляд.

— Кто-то спрашивает?

— Да. С юга. Пока только одного торговца пытались купить. Отказался. Но это начало.

— Понял. Скажу всем. Будем осторожнее.

Бертольд выпрямился, будто решив, что ковёр ему всё-таки не подходит.

— Этот слишком яркий. Мне нравится что-нибудь поскромнее. Приду через пару дней.

— Буду ждать, Абдулла джан. Хороших покупок.

Они обменялись короткими кивками. Бертольд повернулся и пошёл дальше по базару, не торопясь. Купил горсть сушёных абрикосов, заплатил за них медяками, потом зашёл в чайную на краю рынка, выпил ещё одну пиалу чая — уже с сахаром. Сидел молча, глядя на людей и перебирая в голове услышанное.

К полудню он вернулся в дом Мирзы. В комнате было тепло — хозяин заранее растопил очаг. Бертольд снял верхнюю одежду, сел на курпачу, достал из внутреннего кармана маленькую записную книжку и за несколько минут записал всё, что услышал сегодня.