Потом он лёг на спину, заложив руки за голову, и стал смотреть в потолок. За окном начинал моросить мелкий дождь — первый после нескольких ясных дней. Капли тихо стучали по глиняной крыше.

Год заканчивался. Оружие прошло. Немцы выполнили обещание. Англичане пока ничего не заметили — или сделали вид, что не заметили. Но теперь в Кабуле появился кто-то, кто задаёт вопросы. Кто-то с юга. Кто-то, кто не из их круга.

Бертольд закрыл глаза. Нужно было решить, как поступить дальше. Искать этого человека — рискованно, можно спугнуть. Оставлять всё как есть — тоже риск, потому что вопросы имеют свойство множиться. Самый правильный путь — дать им ложный след. Подкинуть слух, что караваны прекратились до марта. Пусть думают, что зима остановила всё движение. А самому — готовиться к следующей партии уже сейчас.

Он встал, подошёл к маленькому столику, зажёг керосиновую лампу — хотя ещё было не поздно, но в комнате стало темнее от дождя. Достал карту, расстелил её на полу и начал изучать маршруты южнее Кабула — те, что вели в Кандагар и дальше к Белуджистану. Кто-то пришёл оттуда. Кто-то, кто уже знает слишком много.

Бертольд аккуратно сложил карту, убрал записную книжку и сел к очагу. Нужно было подумать. И не торопиться. Время ещё есть. По крайней мере, несколько недель.

30 декабря 1937 года. Пешавар.

Утро пришло с серым низким небом, из которого сыпалась мелкая, почти невидимая снежная пыль. Она оседала на плечах прохожих, на крышах, на спинах осликов, медленно превращаясь в тонкую влажную плёнку. Холод пробирал до костей, но в кабинете Абдур Рахима было тепло — об этом позаботился Рам Лал: утром он принёс ещё свежие дрова из сухого тутовника.

До полудня Абдур Рахим разбирал бумаги. Два счёта из Лахора, письмо от поставщика хлопка из Мултана с жалобами на железнодорожные тарифы, запрос из таможни о происхождении партии сушёного абрикоса. Всё обычное, привычное, почти скучное. Он отвечал коротко, ставил подписи ровным, чуть наклонённым почерком и каждый раз откладывал документ в соответствующую стопку. Ровно в половине первого он закрыл чернильницу, вытер перо суконной тряпочкой и поднялся.

— Рам Лал, я уйду до вечера. Если кто-то будет спрашивать — скажи, что поехал в Шабкадар по делам.

Слуга кивнул, не задавая вопросов. Он давно привык, что некоторые уходы хозяина не требуют объяснений.

Абдур Рахим спустился по лестнице, вышел на улицу и сразу повернул в сторону узкого проулка, где почти не бывало европейцев. Через три поворота он оказался у знакомой лавки — низкого помещения с выцветшей вывеской, на которой когда-то было написано «Хаджи Мухаммад Якуб. Ткани и готовое платье». Сейчас буквы почти стёрлись, но главное — дело шло исправно.

Внутри пахло крашеной шерстью, камфорой и слегка прогорклым маслом от старых ламп. Сам Хаджи Мухаммад Якуб, маленький сухонький человек с аккуратно подстриженной бородкой, сразу узнал посетителя. Он отставил в сторону рулон синего сукна и вышел навстречу.

— Добро пожаловать, джан. Всё как обычно?

— Как обычно, — коротко ответил Абдур Рахим.

Они прошли в заднюю комнату, где стоял деревянный шкаф с распахнутыми дверцами. На полках лежала одежда, которую никто никогда не купил бы на главном базаре: выцветшие серо-коричневые рубахи, заштопанные шаровары, старые шерстяные жилеты с обтрепанными краями, плащи из грубой домотканой шерсти, на которых ещё оставались следы глины и сухой травы.

Абдур Рахим снял свой тёмно-серый шерстяной костюм, аккуратно сложил его, завернул в чистую ткань, которую ему протянул хозяин, и переоделся в просторную рубаху цвета выгоревшей земли, широкие шаровары, подпоясался широким шерстяным поясом, накинул старый плащ с капюшоном, который когда-то был тёмно-зелёным, а теперь стал неопределённо-серым. На ноги надел стоптанные, но крепкие сандалии с толстой подошвой. В зеркале, висевшем на гвозде, отразился совсем другой человек — не преуспевающий делец, а обычный путник из дальних кишлаков.

Хаджи Мухаммад Якуб внимательно оглядел его со всех сторон, поправил воротник, убрал выбившуюся нитку.

— Никто не узнает, — сказал он тихо. — Даже если увидят дважды.

Абдур Рахим кивнул, оставил на прилавке условленную сумму и вышел.

На углу он взял рикшу. Молодой парень в драной куртке и вязаной шапочке сразу согласился ехать на окраину, как только услышал предложенную сумму. Абдур Рахим назвал направление — квартал за старым кирпичным заводом, возле канала, где кончаются мощёные улицы.

Рикша тронулся. Сначала они ехали по знакомым местам: Кисса-Хвани, потом Чарсадда-роуд, потом свернули налево, мимо казарм, где британские часовые лениво курили у ворот. Потом город начал редеть. Дома становились ниже, стены — тоньше, крыши уже из глины и камыша вместо черепицы. Улицы превращались в тропы, мощёные только в самых широких местах, а чаще — просто утоптанные до твёрдости глинистые дорожки.

Чем дальше от центра, тем сильнее менялся воздух. Запах специй и жареного мяса уходил, уступая место сырости, дыму от кизячных очагов, тяжёлому аромату нечистот, которые выливали прямо в арыки. Дети в одних рубахах бегали по грязному кварталу, женщины в выцветших покрывалах несли на головах кувшины, старики сидели на порогах, грея руки над крошечными кострами из щепок и сухого навоза.

Здесь начинались настоящие окраины Пешавара — не те, что показывают приезжим, а те, где деловой и торговый город заканчивается и начинается просто жизнь. Глинобитные мазанки лепились друг к другу, иногда так тесно, что между ними не могла проехать даже арба. Крыши были плоские, из глины, сверху лежали старые циновки, чтобы хоть немного защитить от дождя. Во многих дворах стояли самодельные курятники из тростника и досок. Куры, тощие, с облезлыми хвостами, копошились в пыли, выискивая остатки зерна.

По бокам тропы тянулись длинные арыки, почти полностью заросшие камышом. Вода в них стояла неподвижно, покрытая зелёной плёнкой, иногда на поверхности плавали куски тряпья или обрывки корзин. В некоторых местах арыки пересыхали, и тогда дно превращалось в твёрдую корку, испещрённую трещинами, по которой дети ходили босиком.

Чем ближе к каналу, тем больше появлялось временных жилищ. Люди сооружали их из всего, что находили: старых ящиков из-под боеприпасов, рваных брезентов, досок от разобранных вагонов, кусков жести с рекламой английского мыла или керосина. Некоторые семьи жили просто под навесом из циновок, натянутых на четыре жерди. Дым от очагов поднимался прямо сквозь эти навесы, оседая чёрными полосами на ткани.

В одном месте рикша проехал мимо целого ряда землянок — низких, почти вровень с землёй. Из отверстий, служивших дверьми, доносились детские голоса, стук деревянной ложки о глиняную миску, кашель старухи. У входа в одну из землянок сидела девочка лет восьми, держа на коленях младшего брата. Она смотрела на проезжающего рикшу огромными чёрными глазами, не мигая.

Дальше начинались свалки. Горы мусора — тряпьё, битая посуда, обрывки кожи, ржавые консервные банки, кости животных — лежали вдоль тропы. На них сидели вороны и тощие собаки, иногда среди мусора можно было увидеть фигуру человека, который копался в отбросах в поисках чего-то полезного.

Рикша наконец остановился возле длинного одноэтажного строения из сырцового кирпича. Когда-то это был склад хлопка, потом — зернохранилище, теперь это был просто большой дом, разделённый на множество комнат деревянными перегородками. Над входом висела тряпка с выцветшей надписью «Гостиница для путников», но никто давно уже не считал это место гостиницей.

Абдур Рахим расплатился с рикшой, прибавил ещё несколько ан.

— Подожди меня здесь. Я могу пробыть долго, но я заплачу ещё столько же на обратный путь и за ожидание.

Парень кивнул, слез с сиденья и принялся закуривать бири, прислонившись к стене.

Абдур Рахим вошёл внутрь. В коридоре было темно, пахло сыростью и дымом от дешёвых сигарет. Он прошёл до конца, постучал в третью дверь слева. Открыли почти сразу.