За дверью стоял Шир Алам — высокий, жилистый пуштун из Махманда, лет сорока, с лицом, на котором каждый год оставлял новую морщину. Он никогда не появлялся в доме Абдура Рахима в деловом квартале. Там было слишком много глаз и слишком много языков.

— Заходи, — сказал он коротко.

Комната была почти пустой: циновка на полу, низкий столик, две старые подушки, жестяная лампа на стене. В углу стоял котелок, от которого шёл запах варёной кукурузы.

Они сели на пол. Шир Алам налил воды из кувшина в две жестяные кружки.

— Нашёл двоих, — начал Шир Алам без предисловий. — Британцы. Один служил в таможне в Карачи, теперь на пенсии, второй — бывший младший офицер железнодорожной полиции. Оба пьют, оба без денег, но зато имеют много знакомых среди действующих сотрудников полиции и таможни. За тысячу пятьсот рупий каждый готовы пропустить любой груз через досмотр в Карачи и дальше до Мумбаи.

Абдур Рахим молчал, глядя в кружку.

— Это может быть ловушка, — сказал он наконец.

Шир Алам кивнул, будто ждал именно этих слов.

— Может. Поэтому я их проверил. Три недели наблюдал. Первый живёт с вдовой в Ланда-Котале, второй — в дешёвой гостинице на Сэддар-базар. Долги у обоих, жёны ушли, детей нет. Первый недавно продал часы деда, чтобы заплатить за комнату. Второй пытается играть в карты у Пирса, но ему уже никто не даёт в долг. Они не из тех, кого берут на такие дела. Слишком бедные, слишком сломанные.

— Всё равно опасно.

— Если это ловушка, — Шир Алам посмотрел прямо в глаза, — то отвечать буду я. Сам. Тебя это не коснётся. Я их поведу через своих людей, ты останешься в стороне. Только скажешь, сколько и когда.

Абдур Рахим долго молчал. Потом спросил:

— Когда груз придёт непосредственно к вам?

— Через неделю. Сначала он будет здесь, потом частями по караванным путям пойдёт до Шар-и-Шах. Оттуда по железной дороге до Карачи. В Карачи нужные люди закроют глаза. Дальше — уже пароходом, через посредника в Бомбее. К середине февраля будет на месте.

— Кто поведёт в Карачи?

— Мой двоюродный брат с двумя сыновьями. Они уже делали такое. Знают, где стоят патрули.

Абдур Рахим кивнул.

— Тогда действуй. Но без моего имени. Не упоминай меня ни в каких разговорах. Даже если их схватят, даже если будут резать. Ты меня не видел.

— Я тебя не видел, — повторил Шир Алам спокойно. — Никогда.

Они ещё немного посидели. Договорились о деньгах — две тысячи вперёд, остальное после первой части груза. Шир Алам записал цифры на клочке бумаги.

Абдур Рахим поднялся.

— Будь осторожен. Особенно с теми двумя. Проверяй их.

— Проверю.

Они обменялись рукопожатием — коротким, крепким, без лишних слов.

На улице уже начинало темнеть. Рикша ждал на том же месте, парень докуривал вторую бири. Абдур Рахим сел, и они поехали обратно тем же путём — через свалки, через глиняные земляные лачуги, мимо детей, греющихся у крошечных костров, мимо женщин, несущих воду в жестяных канистрах.

Когда они добрались до лавки Хаджи Мухаммада Якуба, уже горели фонари. Абдур Рахим расплатился с рикшой, вошёл в заднюю комнату и переоделся обратно в свой костюм. Старую одежду он оставил — пусть лежит до следующего раза.

На улице он вдохнул холодный воздух полной грудью. Снежная пыль перестала падать, небо очистилось, и над горами уже горели первые звёзды.

Он пошёл домой не спеша. В кармане лежал клочок бумаги с одной-единственной цифрой — 2000. Этого хватит, чтобы всё пошло дальше.

Дома Рам Лал уже поставил на стол горячий суп из баранины с нутом и свежий нан. Абдур Рахим поел молча, потом поднялся к себе, достал блокнот и записал одну короткую строчку:

«Ш. А. — 2 тыс. Карачи. Февраль.»

Закрыл блокнот и убрал в стол.

За окном выл ветер. Но Абдур Рахим уже не замечал холода. Он думал о том, что скоро будет горячо, даже слишком.

3 января 1938 года.

Утро в Аддис-Абебе началось с резкого холода. Ветер, спускавшийся с Энтото, нёс с собой пыль и сухие листья эвкалипта, которые кружились над крышами и оседали на капотах автомобилей. В кабинете генерала Витторио ди Санголетто железная печь уже несколько часов пыталась разогнать промозглый воздух, но тепло всё равно оставалось только возле самой печки. На столе лежала стопка нераспечатанных донесений, рядом — большая карта провинции Шоа с пометками красным карандашом. Генерал сидел в расстёгнутом кителе, воротник рубашки отогнут, на столе стояла чашка чёрного кофе, уже остывшего.

В 10:37 секретарь доложил о посетителе. Генерал кивнул, даже не подняв глаз от последнего абзаца вчерашнего рапорта о передвижении патрулей.

Вошёл мужчина лет пятидесяти пяти, плотный. На нём был хорошо сшитый тёмно-серый костюм европейского покроя — явно не в Аддис-Абебе, скорее в Каире или в Александрии. На лацкане поблёскивала маленькая золотая булавка в виде верблюда. Звали его Ато Бэлай Уэркнех. Его имя редко звучало в официальных отчётах, но в торговых кругах провинции Шоа оно значило гораздо больше, чем имена многих рас и деджазмачей. Его караваны приходили вовремя даже в самые дождливые месяцы, а склады всегда были полны кофе, шкур и зерна.

— Доброе утро, господин генерал, — произнёс он, слегка поклонившись.

Ди Санголетто указал на стул напротив.

— Садись, Ато Бэлай. Кофе будешь?

— Благодарю вас, я уже попил дома.

Генерал отодвинул свою чашку в сторону, давая понять, что разговор будет деловым.

— Ты не из тех, кто приходит просто поздороваться. Говори.

Купец сложил руки на коленях и заговорил тихо, почти шёпотом, как будто стены могли его услышать.

— В последние три-четыре недели в городе появились новые люди. Не европейцы. Чернокожие. Приезжают издалека — из Британского Сомалиленда, из Судана, реже из Кении. Держатся в стороне от главных улиц. Останавливаются в караван-сараях, в дешёвых гостиницах за Меркато, иногда просто у знакомых. Говорят мало. Платят щедро.

Ди Санголетто медленно поднял взгляд.

— Получается, они работают на британцев?

— На них, генерал. Эти люди выглядят как обычные торговцы, погонщики верблюдов, носильщики, мелкие скупщики шкур. Но вопросы задают не торговые.

Генерал подался чуть вперёд, опершись локтями о стол.

— Какие именно вопросы?

Ато Бэлай начал перечислять, глядя куда-то в сторону, словно вспоминая чужие слова:

— Сколько итальянских солдат сейчас в казармах на южной окраине. Сколько патрулей выходит ночью на дорогу в Джибути. Сколько патронов выдают на человека в неделю. Сколько зерна уходит с рынка на армейские склады. Кто из местных вождей в последние месяцы брал деньги в долг. Какие дороги сейчас почти не охраняются. Какие старые тропы через горы на запад до сих пор используются хотя бы караванами. Всё это они спрашивают осторожно. Не у первых встречных. Через мальчишек-посыльных, через старых знакомых, через тех, кто любит поболтать за чашкой тэджа.

Ди Санголетто молчал, только пальцы его правой руки медленно постукивали по краю стола.

— Платят, — продолжил купец. — Британскими фунтами. Новенькими. Банкноты 1935–1936 годов. Их привозят в Джибути морем, а оттуда — небольшими партиями через Харэр. За простую информацию дают пять-десять фунтов. За точную, с именами и цифрами — до тридцати. Деньги дают сразу. Без расписок. Просто кладут в руку и уходят.

— А оружие? — спросил генерал очень тихо. — Хотя бы слухи о поставках?

Ато Бэлай покачал головой.

— Ничего подобного. Ни одного ящика. Ни одной винтовки. Ни одного патрона. Никто из моих людей не видел, чтобы кто-то передавал оружие. Пока это только деньги. Деньги за разговоры. Деньги за уши.

Ди Санголетто откинулся на спинку кресла. Печь тихо потрескивала.

— Сколько их сейчас в городе, по-твоему?

— Одновременно пятеро, может, шестеро. Не больше. Они не задерживаются дольше семи–десяти дней. Приезжают, слушают, платят, исчезают. Как будто проверяют, насколько глубоко можно зайти, не замочив ноги.