— Салам алейкум, Абдур Рахим-сахиб, — сказал пенджабец. Голос у него был низкий.

— Ва алейкум ассалам, Чоудхри-сахиб.

Они обменялись лёгким рукопожатием.

Чоудхри Сардар Хан указал на подушки у стола. Оба сели на пол — не на колени, а по-восточному, поджав одну ногу. Несколько секунд молчали. Это молчание было частью ритуала.

Потом Чоудхри хлопнул в ладоши два раза. Вошёл слуга — молодой парень в белом, с опущенными глазами. Поставил на стол большой полотняный мешок, похожий на те, в которых обычно носят зерно, только этот был чище и завязан тонкой бечёвкой. Сверху на мешке лежали три куска старой мешковины, грязной, с пятнами.

— Здесь всё, — сказал Чоудхри Сардар Хан, когда слуга вышел. — Как договаривались. Двадцать одна тысяча. Всё новенькое, мелкими купюрами, без последовательных номеров. Можешь не считать сейчас — времени нет. Но если захочешь проверить позже, никто не обидится.

Абдур Рахим кивнул.

— Какой путь выбираешь? — спросил пенджабец.

— Через старый базар, потом по Чарсадда-роуд до поворота на Джамруд, потом маленькими улочками до моего квартала. Там, где все думают, что я ездил смотреть орехи.

Чоудхри Сардар Хан чуть улыбнулся уголками губ.

— Хороший путь. Много глаз, но все глаза смотрят в разные стороны. Никто не станет долго разглядывать человека, который едет с мешком зерна или муки.

Абдур Рахим коснулся мешка пальцами.

— А если вдруг кто-то остановит?

— Тогда скажешь, что везёшь пшеницу для своего племянника в Шабкадаре. Мешок тяжёлый, но не настолько, чтобы вызывать вопросы у простого патруля. А серьёзные люди сюда не заходят — им лень. Они сидят на главных дорогах и ждут тех, кто торопится.

Абдур Рахим молчал, обдумывая.

— Сколько человек знает, что сегодня деньги здесь? — спросил он наконец.

— Трое, — ответил Чоудхри без колебания. — Я. Мой старший сын. И тот, кто привёз их из Лахора. Больше никто. Даже мой казначей не знает, куда именно ушли деньги.

— А тот, кто привёз?

— Он уже уехал. Вчера вечером сел на поезд до Равалпинди. У него есть билет и свидетели. Если что-то пойдёт не так, то он будет самым первым подозреваемым. И он это знает.

Абдур Рахим кивнул.

— Когда ждать следующую часть? — спросил он.

— Не раньше марта. Сначала нужно посмотреть, как пройдёт Карачи. Если всё спокойно, то в середине марта придёт вторая. Если начнут трясти — сделаем паузу на два месяца. Ты сам решишь, стоит ли рисковать дальше.

— А если в Карачи задержат?

Чоудхри Сардар Хан посмотрел ему прямо в глаза.

— Тогда мы потеряем только эту часть. И тех, кто вёз. Но цепочка дальше не пойдёт. Ты останешься чистым. Я тебе это обещаю.

Абдур Рахим не ответил. Он просто взял мешок за завязки, поднял. Вес был ощутимый, но терпимый.

Чоудхри встал, подошёл к стене, отодвинул деревянную панель. За ней оказалась узкая дверца, ведущая в переулок за домом.

— Выходи через неё.

Абдур Рахим кивнул.

Перед тем как выйти, Чоудхри положил ему руку на плечо.

— Будь внимателен. Не потому что я тебе не доверяю. А потому что сейчас время такое — каждый второй думает, что может заработать на чужой ошибке.

— Я знаю, — ответил Абдур Рахим.

Он вышел через потайную дверцу.

Тонга ждала. Мешок положили на сиденье рядом.

Первые десять минут они ехали молча. Потом кучер, не оборачиваясь, бросил через плечо:

— Тяжёлая пшеница нынче пошла, хаджи-сахиб.

Абдур Рахим чуть усмехнулся.

— Да уж, тяжёлая. Но зато чистая.

Старик хмыкнул и больше не говорил.

На старом базаре Абдур Рахим расплатился, закинул мешок на плечо и пошёл дальше пешком. Он шёл неторопливо. Дважды его останавливали знакомые — один раз торговец специями, второй раз владелец ювелирной лавки. Обоим он ответил одинаково: везёт пшеницу племяннику в Шабкадар, тот просил хорошую, без примесей.

Никто не стал задерживаться. Никто не стал предлагать помощь. Мешок с зерном — слишком обычная картина, чтобы вызывать любопытство.

Он прошёл через весь базар, потом свернул в узкий проулок, где торговали старым железом и верёвками. Там сделал небольшой крюк — прошёл через двор старой мечети, где всегда много народу, и вышел уже на другой стороне квартала. Ещё один поворот, ещё один двор, на этот раз частный — его владелец был дальним родственником и никогда не задавал вопросов.

Через полтора часа после выхода из дома Чоудхри Сардар Хана Абдур Рахим уже стоял у чёрного хода собственного дома. Мешок он поставил на землю, достал ключ, открыл дверь.

Внутри его ждал Рам Лал. Слуга даже не посмотрел на мешок — просто посторонился, пропуская хозяина.

Абдур Рахим отнёс мешок в маленькую кладовую за кабинетом, где хранились старые счёта и пустые ящики. Там он развязал бечёвку, убрал грязную мешковину. Под ней лежали аккуратные пачки — по сто рупий в каждой, перевязанные тонкой бечёвкой. Он не стал пересчитывать. Просто переложил пачки в железный сундук, стоявший под половицей в углу. Сундук был старый, обитый жестью, с двумя замками. Закрыв сундук, он положил грязную мешковину обратно на пол, поставил сверху пустой ящик из-под чая. Теперь даже если кто-то зайдёт в кладовую, то увидит обычный хлам.

Он вышел в кабинет, сел за стол, достал блокнот.

Открыл на той странице, где уже стояла предыдущая запись.

Под ней аккуратно, тем же чуть наклонённым почерком добавил:

«31.01. Ч. С. Х. — 21 тыс. Получено. Хранение.»

Закрыл блокнот. Убрал в ящик. Потом долго сидел неподвижно, глядя на пустую чернильницу. Пока что всё шло так, как должно было идти.

1 февраля 1938 года.

Абдул Хаким уже сорок дней не появлялся в тех кварталах, где его могли запомнить. Сорок дней он жил обычной жизнью торговца: утром на рынок за товаром, днём работа в маленькой мастерской за домом, вечером — ужин на веранде с детьми. Он не разговаривал с Рашидом, не заходил в чаулы за Кроуфорд-маркетом, не оставлял записок в условленных местах. Только два раза передал короткие сообщения через мальчишку-продавца газет — и то без имён, без подробностей.

Сегодня всё должно было измениться.

Он проснулся в четыре утра. В доме ещё спали. Абдул Хаким достал из-под циновки старый узел, который держал завёрнутым в рогожу уже больше месяца. Внутри лежала одежда, которую он купил в ноябре у старьёвщика за три анны: выцветшая до белёсого лохмотья лунги, драная курта с оторванным воротником, головной платок, когда-то серый, а теперь почти чёрный от копоти и пыли. На ноги он надел стоптанные кожаные чаппалы с оторванным ремешком на левой ноге.

Он переоделся в темноте, не зажигая лампы. Руки действовали автоматически: завязать лунги повыше, чтобы не цеплялась за пятки, обмотать платок так, чтобы закрывал половину лица, опустить плечи, чуть согнуть спину. Когда он посмотрел на своё отражение в маленьком треснутом зеркале над тазом, увидел чужого человека — одного из тысяч бедняков, что каждое утро бредут в порт или на фабрики в поисках полдневной работы.

Аиша проснулась, когда он уже стоял у порога.

— Куда? — спросила она шёпотом.

— По делу. Вернусь к вечеру. Если кто спросит — скажи, что поехал на рынок.

Она не стала задавать лишних вопросов. Только посмотрела долгим взглядом и вернулась к спящему Юсуфу.

Абдул Хаким вышел на улицу. В предрассветной темноте Виле-Парле ещё спал. Он прошёл пешком до остановки пригородных поездов, купил билет третьего класса до Дадара. В вагоне было тесно, пахло потом и табаком. Он сел на пол у двери, подтянул колени к груди и опустил голову.

В Дадаре он сошёл и дальше пошёл пешком. Дорога заняла почти два часа. Он не торопился, часто останавливался, делал вид, что спрашивает дорогу, просил воды у уличных торговцев, сидел на корточках у стены, когда мимо проезжали полицейские патрули на велосипедах. Никто не обращал на него внимания.

К десяти утра он добрался до района Дхарави. Здесь были узкие проходы между хибарками из бамбука, жести и старых досок. Дым от сотен костров, крики детей, лай собак, стук молотков по металлу. Здесь жили те, кому не хватило места даже в чаулах.