Он искал не адрес — адресов здесь почти не существовало, — а человека по имени Исмаил. Тот должен был ждать у третьего колодца слева от старой цинковой крыши, под которой раньше делали мыло.

Исмаил оказался моложе, чем Абдул Хаким представлял: лет двадцать семь, худой. На нём была только майка и лунги, на шее — тесёмка с маленьким амулетом. Он сидел на перевёрнутом ящике и чистил ножом молодую кукурузу.

Когда Абдул Хаким приблизился, Исмаил даже не поднял головы.

— Сколько сегодня стоит вода? — спросил Абдул Хаким условной фразой.

— Две пайсы ведро. Но если берёшь три — отдаю за пять.

— Тогда три.

Исмаил наконец посмотрел, кивнул едва заметно и поднялся.

— Идём. Тут рядом.

Они прошли между двумя рядами лачуг. Исмаил шёл молча. Только один раз, когда пришлось перешагнуть через спящую собаку, тихо сказал:

— Сзади никто не идёт. Я смотрел.

Вошли в крошечную комнату без окон. Тут были стены из старых ящиков от чая и пальмовых листьев. Пол земляной, посыпанный сухой глиной. В углу лежала стопка старых газет вместо подстилки. На стене висел календарь позапрошлого, 1936 года.

Исмаил закрыл дверь куском рогожи и повернулся.

— Салам алейкум, бхай.

— Ва алейкум ассалам.

Они сели прямо на землю. Исмаил достал из-под газет жестяную банку из-под чая. Внутри лежали три маленьких свёртка в промасленной бумаге.

— Первая партия пришла позавчера ночью. Не через порт. Через Каранджу, потом на лодках до Махула, оттуда телегами. Двадцать восемь мест. По семь-восемь килограммов каждое. Всё целое.

Абдул Хаким развернул один свёрток. Внутри оказался короткий кавалерийский карабин британского производства, сильно потёртый, но смазанный свежим маслом. Он проверил затвор, посмотрел в канал ствола — чисто. Номер спилен аккуратно, без грубых следов.

— Сколько всего таких?

— Двадцать восемь единиц. Плюс к ним девять коробок с патронами. По двести двадцать штук в каждой. Ещё три ящика гранат — по двенадцать в каждом. Всё, что обещали в декабре.

Абдул Хаким аккуратно завернул карабин обратно.

— Где сейчас?

— Разложено по пяти точкам. Самые дальние — в Бандре и в Сионе. Ближайшие — здесь, в трёх минутах ходьбы. Но держать долго нельзя. Люди нервничают.

— Кто знает?

— Только те, кто принимал. Семь человек. Все проверенные. Никто лишний не видел. Но слухи уже поползли. Вчера вечером один грузчик из Махула спросил у моего двоюродного брата, не возят ли больше оружия на север. Пришлось дать ему по лицу и сказать, что это слухи.

Абдул Хаким молчал, обдумывая.

— Нужно раздать как можно быстрее. Не хранить больше четырёх дней в одном месте.

Исмаил кивнул.

— Я думал так же. Есть план. Разделим на три части. Первая — сегодня ночью и завтра. По семь-восемь единиц в руки. Получатели уже предупреждены. Вторая часть — через четверо суток, когда уляжется первый шум. Третья — остатки и патроны. Гранаты пойдут отдельно, их меньше, но они опаснее.

— Кто будет забирать?

— Три цепочки. Первая — через меня и моего брата. Вторая — через человека из Бандры, зовут Файяз. Третья — через женщину, она торгует овощами в Сионе. Её никто не заподозрит.

Абдул Хаким подумал о женщине. Это было хорошо. Женщину с корзиной на голове редко обыскивают.

— Как будем передавать?

— Не в руки. Оставляем в условленных местах. Старый способ: под камнем, в дупле дерева, в мусорной куче у забора. Потом получатель приходит сам, когда безопасно. Никаких встреч лицом к лицу ближайшие десять дней.

— А если кто-то не придёт забирать?

— Тогда мы забираем обратно на следующую ночь. Но я думаю, все придут. Люди ждут уже давно.

Абдул Хаким достал из складок одежды маленький свёрток — деньги, завёрнутые в промасленную тряпку. Двести рупий мелкими купюрами.

— Это на транспорт и на тех, кто помогает. Раздай по справедливости. И ещё десять рупий — мальчишке, который носит сообщения. Пусть не жадничает и не болтает.

Исмаил взял деньги, не считая.

— Есть ещё одно дело, бхай. Вчера утром в квартале видели европейца. Высокий, в светлом костюме. Шёл медленно, смотрел по сторонам. Не полицейский, но и не просто турист. Один из наших сказал, что похож на того, кого видели в декабре на Кроуфорд-маркете.

Абдул Хаким почувствовал холодок между лопаток, но внешне остался спокоен.

— Кто видел?

— Старик Мехбуб, который продаёт бетель у колодца. Он запомнил панаму и походку. Сказал, что человек останавливался и спрашивал дорогу к старой мыловарне. А потом ушёл в сторону Бандры.

— Значит, они всё ещё ищут. Но пока не знают где точно.

— Пока нет. Но если начнём двигать грузы, движение станет заметнее. Больше людей будет выходить ночью. Риск увеличится.

Абдул Хаким встал.

— Тогда будем ещё осторожнее. Никаких встреч после заката. Передачи только между тремя и четырьмя часами ночи. Дети не должны видеть. Женщины — тоже, кроме той, что в Сионе.

Исмаил тоже поднялся.

— Когда ты снова придёшь?

— Не скоро. Следующий контакт — через мальчишку-газетчика. Если всё пройдёт спокойно, то он принесёт мне газету, в которой будет обведена красным заметка о скачках. Если что-то пойдёт не так — газету с заголовком про наводнение. Тогда я сам найду тебя через другого человека.

Исмаил кивнул.

— Иншааллах, всё пройдёт хорошо.

Абдул Хаким поправил платок на голове.

— Да поможет нам Аллах.

Он вышел первым. Исмаил подождал десять минут, потом тоже покинул комнату.

Обратно Абдул Хаким возвращался другой дорогой — через Матунгу, потом пешком до Сиона, там сел в переполненный автобус до Бандры и только оттуда на пригородном поезде до Виле-Парле. Каждый раз менял способ передвижения, каждый раз смотрел, не идёт ли кто следом.

Домой он пришёл уже в сумерках.

Аиша ждала у ворот. Юсуф спал у неё на руках. Фатима сидела на ступеньке и рисовала угольком на старой доске лодку.

— Манго не забыл? — спросила девочка, увидев отца.

Абдул Хаким улыбнулся, достал из сумки два крупных плода, которые купил по дороге.

— Вот. Самые большие.

Фатима обрадовалась, побежала показывать матери. Аиша посмотрела на мужа поверх головы сына.

— Всё в порядке?

Он кивнул.

— Всё в порядке.

Они поужинали. Дети рассказывали про день, про соседскую кошку, про то, как Мариям уронила миску с водой. Абдул Хаким слушал, кивал, иногда улыбался. Но мысли его были далеко — в узких проходах Дхарави, у старых колодцев, в промасленных свёртках, которые сейчас лежали под половицами, в кучах мусора, в дуплах деревьев.

Ночью он не спал.

Лежал на спине, слушал шум моря и думал о том, что первая партия уже здесь. Что через несколько суток оружие начнёт расходиться по городу маленькими ручейками. Что кто-то в панаме и светлом костюме всё ещё ходит по улицам и записывает в блокнот номера рикш, имена, время.

Он думал о том, что обратного пути уже нет.

И что теперь главное — не ошибиться ни разу.

2 февраля 1938 года. Дели.

Над Ямуной висел тонкий слой тумана, через который едва пробивались первые лучи солнца. В переулке за мечетью Фатехпури-Сикри, в той части Старого Дели, где дома стоят так близко, что с одного балкона можно протянуть руку и коснуться противоположной стены, двое мужчин сидели на низкой чарпое, поставленной прямо на пороге.

Дом принадлежал старшему из них — Рамешвару Прасаду Шарме. Одноэтажное строение из потемневшего кирпича, с плоской крышей и узким двориком, в котором росло всего одно дерево — старый ним, чьи ветви уже давно переросли границы участка и нависали над соседними дворами. Дверь была открыта настежь, изнутри тянуло запахом только что сваренного чая и вчерашнего ужина — дала и роти, которые жена Рамешвара оставила накрытыми медной тарелкой.

Второй мужчина, моложе лет на пятнадцать, приходился Рамешвару дальним родственником по линии жены. Звали его Динеш Чандра Мехта. Он приехал из Лахора три дня назад и должен был уехать послезавтра. Оба были одеты просто: Рамешвар — в кремовую курту и белый дхоти, Динеш — в тёмно-серый шерстяной свитер поверх рубашки и брюки европейского покроя, но сильно поношенные на коленях.