К одиннадцати часам он добрался до окраины. Чар-Чата выглядел заброшенным: несколько глинобитных стен без крыш, остатки старого сада с сухими деревьями, колодец с обвалившимся воротом. В центре стоял полуразрушенный караван-сарай — квадратное здание с внутренним двором, где когда-то останавливались путники. Теперь здесь редко кто появлялся.

Бертольд привязал мула. Вошёл во двор. Там, у дальней стены, сидел мужчина в сером чапане и белом тюрбане. Он поднялся, увидев Бертольда.

— Абдулла джан, — сказал он тихо. Звали его Исмаил. Курьер из германского посольства в Кабуле, но работал под видом торговца фруктами.

Они обменялись рукопожатием. Исмаил огляделся.

— Сообщение пришло вчера ночью, — сказал он, доставая из-под чапана сложенный листок бумаги. — Через Тегеран. Шифр стандартный, но я уже расшифровал.

Бертольд взял бумагу. Текст был коротким: «Крупная партия ожидается в марте. Только проверенные пути. Никаких новых предложений без личной проверки. Ты сам поведёшь караван. Перейдёшь границу. Подтверди получение. Конец».

Бертольд прочитал дважды. Потом сложил листок и сунул в карман.

— Когда именно в марте? — спросил он.

— Не указано. Только «скоро». Значит, начало или середина. Они ждут твоего подтверждения, что маршрут выбран тобой.

Бертольд кивнул. Он ожидал чего-то подобного. После разговора с Дауд-ханом в голове уже крутились сомнения. Семьдесят пять вьюков — это много. Слишком много для первого раза. И люди на границе, которых он никогда не видел. Дауд-хан проверял их дважды — но дважды мало. А теперь вот прямой приказ: только то, что проверено лично. И он сам будет переходить границу с грузом.

— Что ещё? — спросил Бертольд.

— Ничего. Только это. И предупреждение: будь осторожен. В Пешаваре спрашивают про немцев.

Исмаил помолчал.

— Ты поедешь с караваном?

— Да, — ответил Бертольд. — Сам.

Они поговорили ещё несколько минут. О погоде — февраль сухой, март может принести дожди в низинах. О британцах — гарнизон в Ланди-Котале действительно меняется, но новый майор уже прибыл на прошлой неделе. Раньше, чем ожидалось.

Исмаил ушёл первым. Он вышел через пролом в стене, направился к тропе на север. Бертольд подождал четверть часа, потом вывел мула.

Солнце поднялось высоко, иней растаял, земля стала мягче. По пути он встретил группу пастухов, гнавших овец к городу. Один из них, старик с длинной бородой, поздоровался.

— Добрый день, путник. Откуда едешь?

— Из Чар-Чата, — ответил Бертольд.

— Там пусто. Только ветер гуляет.

— Иногда хочется спокойствия, — улыбнулся Бертольд.

Они разошлись. Бертольд ехал дальше, обдумывая сообщение. Люди на границе могут быть надёжными — но могут и нет. А приказ есть приказ. Выбирать только проверенные пути. Значит, старый маршрут через север, через Хайбер или через один из малых перевалов, которые он знал с прошлого года.

К трём часам дня он уже въезжал в Кабул через те же южные ворота. Город жил своей жизнью: на базаре торговали гранатами из Джелалабада, в чайханах сидели мужчины, курили кальяны, дети бегали между лавками.

Бертольд спешился у конюшен, отдал мула Ахмаду. Расплатился. Пошёл пешком к дому Мирзы.

По дороге он зашёл в маленькую чайхану. Заказал чай. Сел в углу, глядя на улицу. В голове складывался план. Сначала надо проверить старый путь. Выехать одному или с Хабибуллой. Посмотреть перевалы. Убедиться, что тропы чисты. Потом — собрать людей. Не больше тридцати вьюков для начала. Проверить границу. Только потом уже везти большую партию.

Дауд-хан получит отказ. Вежливый. Сказать, что планы изменились. Что в марте везти ещё слишком рано. Что лучше подождать апреля или мая. А если спросит — ответить, что нашёл другой канал. Пусть думает, что угодно.

Чай остыл. Бертольд допил его, оставил монету и вышел.

Дома Мирза ждал на веранде. Увидел Бертольда, кивнул.

— Всё хорошо?

— Да, — ответил Бертольд. — Всё хорошо.

Он прошёл в свою комнату. Закрыл дверь. Сел на курпачу. Достал записную книжку. Начал писать.

За окном начинались сумерки. Послышались голоса муэдзинов. Бертольд закрыл книжку. Завтра начнётся подготовка.

1 марта 1938 года. Пешавар.

Утро началось с густого тумана, который сполз с гор и заполнил улицы белёсой дымкой. Абдур Рахим проснулся, когда первые петухи в квартале только начинали перекликаться. Он лежал неподвижно, прислушиваясь к звукам дома: скрипнула половица в коридоре — Рам Лал уже встал и пошёл разжигать очаг на кухне; где-то вдалеке прогрохотала телега по щебню.

Он встал, умылся холодной водой, надел курту и вышел в кабинет. На столе лежал конверт — знакомый, плотный, желтоватый, без марки и без адреса. Только имя, написанное крупными, почти детскими буквами.

Абдур Рахим взял его, провёл пальцем по краю, разорвал. Внутри был один листок, сложенный пополам.

«Дядюшка, мука ещё не пришла. Ждём не раньше двадцатого числа. Много мешков, но путь долгий и неспокойный. Когда будет готово — получишь отдельный сигнал. Пока ничего не начинай. Сиди тихо. Твой племянник».

Он прочитал один раз. Потом второй. Сложил листок, разорвал на полоски, полоски — на мелкие клочки. Подошёл к медной жаровне в углу, где уже тлели угли с ночи, высыпал бумагу.

Рам Лал вошёл без стука. В руках у него был поднос с чаем и лепёшкой.

— Сегодня уйду после обеда, — сказал Абдур Рахим, не оборачиваясь. — Если будут спрашивать — скажи, что поехал смотреть партию сухофруктов в Кисса-Хвани. Вернусь к вечеру.

Слуга поставил поднос на стол, кивнул и вышел так же тихо, как вошёл.

Абдур Рахим переоделся в самую неприметную одежду: серый шерстяной жилет поверх белой курты, широкие шаровары, старые сандалии с потёртыми ремешками. В карман положил только кожаный кошель с мелочью и складной нож.

Он вышел через чёрный ход, прошёл два квартала пешком до места, где всегда стояли тонги. Кучер — пуштун с седой бородой, которого Абдур Рахим знал много лет, — кивнул, едва услышав направление:

— Андар-Шехр. К чайхане с зелёной вывеской.

Тонга тронулась. Они ехали медленно: туман ещё не рассеялся, лошади ступали осторожно. Проехали мимо мечети Махабат Хан — там уже собирались люди на утреннюю молитву. Потом свернули в узкие проезды, где торговцы только раскладывали товары: специи в плетёных корзинах, медные кувшины, стопки ярких тканей.

В Андар-Шехр прибыли ближе к десяти часам. Туман к тому времени почти исчез. Абдур Рахим расплатился, добавил три анны, отпустил кучера.

Лавка старого Мухаммада стояла в третьем ряду от главной улицы — это было узкое помещение с деревянной вывеской «Ткани и готовое платье». Рядом была чайхана с зелёной вывеской, откуда тянуло запахом кардамона и горячего молока. Абдур Рахим вошёл в лавку. Внутри было полутемно, свет падал только через маленькое зарешечённое окно и открытую дверь. За прилавком стоял Мухаммад — сухой старик в белой чалме и толстых очках. Он поднял голову, узнал посетителя, кивнул в сторону задней комнаты.

— Проходи, сахиб. Тебя уже ждут.

Абдур Рахим прошёл за занавеску. В маленькой комнате без окон горела керосиновая лампа. За низким столиком сидел человек лет сорока — худощавый, с аккуратно подстриженной бородой. На нём была простая серая курта, но ткань слишком чистая для этого места. Человек встал.

— Салам алейкум, Абдур Рахим-сахиб.

— Ва алейкум ассалам.

Они пожали руки. Хозяин указал на подушку напротив.

— Садись. Меня зовут Икбал Хан. Приехал из Лахора, веду здесь дела.

Абдур Рахим сел. Мухаммад принёс два стакана чая, поставил и вышел, плотно задёрнув занавеску.

Икбал Хан заговорил без предисловий.

— Мука ещё не пришла. Ждём не раньше двадцатого числа. Может, двадцать первого или двадцать второго. Мешков будет много — больше, чем в прошлый раз. Почти втрое. Но путь длинный. Часть через Карачи, часть через Кветту, мелкими партиями. Всё должно пройти через Пешавар — здесь главный узел.