— Сколько придётся заплатить?

— Дорого. Очень дорого. Но всё равно дешевле, чем если мы будем ждать, пока счёт выставят другие. А они выставят — и очень скоро, поверь.

Рокфеллер задумчиво кивнул.

— Тогда давай ускорять всё, что связано с Лондоном. Чем быстрее они поймут своё положение, тем раньше мы сможем перейти к следующему этапу.

Барух поднял стакан.

— За ускорение.

— За ускорение.

Они выпили. Барух встал, подошёл к небольшому бару в углу комнаты, достал другую бутылку — Macallan 15-летний, из личного запаса, который ему присылали каждый год из Шотландии через старого знакомого в Глазго.

— Этот лучше. Попробуем?

Он налил по три пальца в каждый стакан — чистый, без льда, без содовой. Рокфеллер принял бокал, вдохнул аромат: сухофрукты, дуб.

— Ты говорил о лете. А если не к лету? Если к ноябрю?

— Тогда к ноябрю. Но не позже декабря. Каждый лишний месяц даёт Берлину и Риму время укрепить позиции. А они укрепляют их очень активно. Мы видим это по всем направлениям — через Лиссабон, через Мадрид, через несколько мелких портов в Персидском заливе, через компании-посредники в нейтральных странах.

— А наши потоки?

— Идут по графику. Не слишком заметно, но стабильно. Главное — это не оставлять прямых следов. Пока никто не смог их найти. И мы сделаем всё, чтобы никто и не нашёл.

— Хорошо.

Они снова замолчали. Снег за окнами уже лежал толстым слоем на козырьке. В камине прогорело очередное полено, и комната наполнилась запахом горящего дуба.

Барух продолжил, глядя в огонь:

— Знаешь, Джон, иногда мне кажется, что вся эта огромная машина — Европа, Ближний Восток, Индия, Дальний Восток — сейчас похожа на старую паровую мельницу. Колёса крутятся, вода течёт, пар шипит, поршни ходят вверх-вниз, но жернова уже износились. Ещё один сильный напор — и они начнут крошиться. А мука нужна свежая. И мешки для неё должны быть готовы.

Рокфеллер улыбнулся.

— Тогда нам нужно много мешков.

— Много мешков. И много людей, которые знают, когда их открывать, когда держать закрытыми, а когда завязывать наглухо.

Они допили второй стакан. Барух не стал предлагать третий — оба понимали, что разговор подошёл к логическому завершению. Всё главное сказано. Остальное уже детали, которые можно будет обсудить позже.

Рокфеллер поднялся.

— Спасибо за вечер, Бернард. Как всегда — продуктивно и… своевременно.

— Всегда пожалуйста, Джон. Дверь для тебя открыта в любое время суток.

Они пожали руки.

Дворецкий принёс пальто. Рокфеллер застегнул пуговицы, надел шляпу.

— Передай привет Марджори, — сказал Барух уже у двери.

— Обязательно. Она до сих пор вспоминает твой ужин на Лонг-Айленде. Особенно лимонный пирог и тот разговор до трёх утра.

— Я тоже помню. И её улыбку, когда она пробовала вторую порцию.

Они засмеялись ещё раз — коротко, тепло, по-настоящему по-домашнему.

Дверь закрылась. Барух постоял в холле, глядя на падающий снег сквозь узкое боковое окно. Потом медленно поднялся по лестнице в свой кабинет на втором этаже.

Там, на столе красного дерева, лежала раскрытая записная книжка в телячьей коже. Он взял ручку, аккуратно вывел одну строчку:

«8.I.38. Дж.Р. — Лондон 1938, лето/осень максимум. Индия — резкое ускорение. Дальше — Берлин/Рим/Токио. Темп не сбавлять. Держать все линии открытыми.»

Закрыл книжку, повернул ключ в замке ящика, погасил настольную лампу.

За окном снег всё шёл и шёл. Нью-Йорк засыпало.

9 января 1938 года. Вашингтон, Белый дом, Овальный кабинет.

Утро в Вашингтоне выдалось на редкость мягким для января. С крыш капало, асфальт на Пенсильвания-авеню блестел, а в Овальном кабинете горел камин, хотя окна были приоткрыты на пару дюймов. Президент любил, чтобы в комнате всегда чувствовался свежий воздух.

Франклин Д. Рузвельт сидел за своим широким столом в переделанном под него кресле. На нём был тёмно-синий костюм в едва заметную белую полоску, галстук цвета спелой вишни и белая рубашка с высоким воротником. В пепельнице уже лежало три окурка. Четвёртая сигарета дымилась в длинном костяном мундштуке.

Генри Л. Стимсон вошёл в десять часов тридцать две минуты. Высокий, прямой, с аккуратно подстриженными седыми усами, в двубортном костюме почти чёрного оттенка. На лацкане поблёскивал маленький золотой значок Гарвардской школы права. В руках была тонкая папка из тёмно-коричневой кожи без единой надписи.

— Доброе утро, Генри, — Рузвельт улыбнулся своей знаменитой широкой улыбкой. — Снимайте пальто, здесь тепло, как в Саванне.

Стимсон повесил пальто на спинку стула у стены, аккуратно положил шляпу рядом, подошёл, пожал протянутую руку. Президент указал на кресло напротив.

— Садитесь. Кофе уже несут. Или вы всё-таки чай?

— Кофе.

Рузвельт нажал кнопку под столешницей. Через минуту появилась секретарша Маргарет с подносом: два высоких фарфоровых стакана в серебряных подстаканниках, серебряный кофейник, крошечный молочник, сахарница и тарелка с овсяным, имбирным и миндальным печеньем.

Дверь закрылась. Президент откинулся в кресле.

— Итак, Генри. Европа. Особенно Британия. Мы все ждём результатов, которые ваша сторона обещала ещё в декабре. Прошёл месяц. Люди начинают задавать вопросы.

Стимсон сделал первый глоток, поставил стакан обратно на блюдце.

— Господин президент, я понимаю нетерпение. Но такие вещи нельзя ускорить, как строительство моста. Это больше похоже на поворот огромного океанского лайнера. Сначала руль поворачивается на несколько градусов, потом нужно ждать, пока вся масса корпуса начнёт медленно описывать дугу. Поворот уже идёт.

— Как далеко эта дуга?

Стимсон положил обе ладони на край стола, чуть наклонился вперёд.

— Через два года Европа будет совершенно неузнаваема. Эти два года изменят её полностью — союзы, границы, экономические связи, даже настроение в обществах. И всё это откроет Соединённым Штатам возможности, которых у нас ещё никогда не было.

Рузвельт медленно повернул мундштук в пальцах.

— Два года — это очень точный срок. Вы его не с потолка взяли, говорите уверенно.

— Да, господин президент. Мы уже видим очертания.

— А Черчилль? Он всё ещё в опале?

— Пока да. Но круг людей, которые его слушают, растёт. Пока это кулуары, клубы на Сент-Джеймс-стрит, частные ужины. Но количество гостей на этих ужинах увеличивается. И среди них уже есть те, кто ещё полгода назад над ним посмеивался.

Президент кивнул, глядя куда-то в сторону камина.

— Хорошо. Теперь Африка. Абиссиния.

Стимсон сделал ещё один глоток кофе.

— Мой помощник поддерживает постоянный контакт с вице-королём. Маршал ди Монтальто — человек практичный. Он понимает, что империя, держащаяся только на штыках, долго не простоит. Особенно когда вокруг начинают говорить о золоте, о новых дорогах, о том, кто будет контролировать Красное море.

— А сам Муссолини?

Стимсон поставил стакан на стол, посмотрел президенту прямо в глаза.

— Это вопрос года, может быть, полутора. Потом о нём перестанут говорить всерьёз. Не в том смысле, что его сотрут из истории. В том смысле, что он превратится в красивую фигуру на фасаде. Решения будут принимать другие.

Рузвельт постучал пальцами по подлокотнику кресла.

— Африка — это не просто декорация к европейской драме, Генри. Это огромная часть мира. И она не должна остаться только ареной для чужих амбиций.

— Разумеется, господин президент. Через несколько лет там станет очень непросто всем. Не только итальянцам. Британцам, французам, бельгийцам — всем, кто сейчас считает этот континент своей вотчиной. Мы уже начали работать в этом направлении.

— Конкретнее, пожалуйста.

Стимсон чуть понизил голос, хотя в комнате кроме них никого не было.

— Первое — порты. Мы ведём переговоры по нескольким важным точкам на восточном побережье. Не напрямую, конечно. Через компании, зарегистрированные в Либерии, в Панаме, на нескольких карибских островах. Второе — образование. Молодые африканцы, которые учились здесь, в наших университетах, начинают возвращаться домой. Их пока немного, но это первые ростки. Третье — информация. Мы знаем расположение основных складов в Эритрее, в Итальянском Сомали, в британской Кении. Знаем маршруты, по которым идёт золото из Бельгийского Конго. Знаем, с кем из местных лидеров уже можно разговаривать, а с кем пока рано.