— А может, он просто хочет выиграть время. Год-два спокойствия, чтобы закончить перевооружение. А потом… потом уже можно будет диктовать условия.

Зейдлиц выпустил дым в сторону.

— А если Иден узнает?

— Тогда будет большой скандал. Но я думаю, что Геринг это тоже понимает. Поэтому и действует через третьих лиц.

Они замолчали. Официант принёс ещё одну порцию закусок — на этот раз большую тарелку с айсбайном, кислой капустой, картофельным кнедлем и горчицей. Хансен поблагодарил, но к еде почти не притронулся.

— Знаешь, Зейдлиц… иногда мне кажется, что мы все стали пешками в игре, правил которой никто из нас не понимает до конца.

— А кто тогда игрок?

Хансен коротко усмехнулся.

— Вот это самый неприятный вопрос. И самый честный ответ — я не знаю.

Они просидели ещё около часа. Говорили уже о мелочах: о том, как подорожал уголь в этом году, о новых правилах выдачи бензина для частных автомобилей, о том, что в Шарлоттенбурге открыли ещё один кинотеатр с озвучиванием. К работе почти не возвращались.

Когда часы показывали половину одиннадцатого, Хансен посмотрел на часы и вздохнул.

— Пора. Завтра утром всё равно вставать рано. Отпуск или не отпуск…

Зейдлиц кивнул, допил пиво.

— Спасибо за вечер. И… будьте осторожны с такими мыслями, герр полковник. Они могут оказаться опаснее, чем кажется.

Хансен улыбнулся — впервые за вечер по-настоящему.

— Я всегда осторожен. Именно поэтому до сих пор жив.

Они расплатились. Хансен оставил щедрые чаевые. На улице было уже совсем темно, снег поскрипывал под ботинками. Они разошлись в разные стороны.

Зейдлиц шёл к остановке трамвая, засунув руки в карманы пальто. Он не поехал сюда на автомобиле, чтобы не привлекать внимания. В голове крутились слова Хансена. Афганистан. Индия. Тишина на востоке. Британцы. Геринг. И ощущение, что тридцать восьмой год может стать решающим.

6 февраля 1938 года. Берлин, Рейхсканцелярия.

В кабинете было душно от жара камина и тяжёлого табачного дыма. Геринг сидел в глубоком кресле у маленького стола в углу. На нём был расстёгнут китель, воротник белой рубашки был расстёгнут на две пуговицы. Между пальцами тлела толстая сигара, пепел которой он время от времени небрежно стряхивал прямо на зелёное сукно стола. Перед ним стояла уже наполовину пустая бутылка «Хеннесси» XO и одинокий бокал, в котором оставалось на два пальца тёмно-янтарной жидкости.

Дверь открылась без стука.

Полковник Ланге вошёл, снял фетровую шляпу, держа её обеими руками перед собой. На нём был тёмно-серый штатский костюм, который он носил, когда не хотел привлекать лишнего внимания.

Геринг поднял взгляд. Несколько секунд молча разглядывал вошедшего, потом кивнул в сторону второго кресла напротив.

— Садись, Ланге. Давно тебя не видел.

Полковник аккуратно положил шляпу на край стола и сел.

Геринг взял со стола второй бокал — чистый, тяжёлый, с широкими гранями — и плеснул в него коньяк. Движение было почти театральным. Жидкость плеснулась выше, чем следовало.

— Пей.

Ланге посмотрел на бокал, потом на рейхсканцлера.

— Благодарю, господин рейхсканцлер, но я…

— Пей, — повторил Геринг тем же ровным, но уже заметно более тяжёлым тоном. — Когда есть компания, то я не люблю пить один. Это портит настроение. А настроение у меня сегодня и без того не слишком праздничное.

Ланге взял бокал. Медленно поднёс к губам. Сделал глоток. Коньяк обжёг горло, но полковник даже не поморщился.

Геринг удовлетворённо кивнул и сам отпил из своего бокала. Потом глубоко затянулся сигарой и выпустил дым в сторону камина.

— Скажи мне, Ланге… как, по-твоему, ответят британцы, если в Индии вдруг вспыхнет настоящее вооружённое восстание?

Ланге поставил бокал на стол.

— Британцы располагают там значительными силами. Регулярные части, колониальная полиция, вспомогательные формирования из местных. Плюс флот, который всегда может перебросить подкрепления за три-четыре недели. Они подавят восставших. Скорее всего, жёстко, но эффективно.

Геринг улыбнулся.

— А если восставших будет очень много? Допустим — сотни тысяч. И все они вооружены. Не только старыми винтовками, а винтовками, пулемётами, даже несколькими артиллерийскими орудиями.

Ланге чуть наклонил голову.

— Даже в таком случае. Слаженная регулярная армия, имеющая чёткую цепь командования, связь, артиллерию, авиацию и железную дисциплину, в конечном итоге задавит любую толпу. Партизанские вожаки и местные предводители — это всё-таки не то же самое, что профессиональный генеральный штаб. Британцы умеют воевать. Они это делали уже не раз.

Геринг постучал пальцем по столу.

— Допустим. Но представь себе другую картину. Восстания одновременно в десятках крупных городов. Бомбей, Калькутта, Дели, Мадрас, Лахор… Везде баррикады, везде стрельба, везде перерезанные телеграфные линии и железные дороги. Даже самая лучшая армия не может находиться одновременно в тридцати местах.

Ланге помолчал, глядя на янтарные отблески в своём бокале.

— Конечно, это сильно усложнит задачу. Растянет силы. Потребует дополнительных дивизий из метрополии. Появятся большие жертвы среди гражданского населения, что вызовет возмущение и в самой Англии, и в доминионах. Пресса будет трубить об этом месяцами. Но в конечном счёте… восстание всё равно подавят. Британская империя слишком велика и слишком богата, чтобы позволить одной колонии вырваться из рук. Даже если для этого придётся пролить много крови.

Геринг снова улыбнулся — теперь уже шире.

— Вот именно. Много крови. А как это отразится на премьер-министре Идене?

Ланге поднял взгляд.

— Если всё затянется надолго — негативно. Очень негативно. Общество устанет от ежедневных сводок о погибших, от фотографий сожжённых бунгало, от криков в палате общин. Идену припомнят каждую ошибку, каждое промедление. Его рейтинг упадёт. Возможно, ему придётся уйти.

— А если всё закончится быстро?

— Тогда наоборот. Быстрая и решительная победа прибавит Идену популярности. Его будут называть твёрдой рукой империи. Консерваторы сплотятся вокруг него. Даже часть либералов похвалит за решительность. Внешнеполитический авторитет Британии только укрепится.

Геринг откинулся в кресле. Улыбка не сходила с его лица.

— Ладно, — произнёс он почти весело. — Очень хорошо.

Он потянулся к бутылке и плеснул в оба бокала уже не коньяк, а шотландский «Макаллан» 18-летней выдержки из другой бутылки, стоявшей чуть дальше. Запах стал более дымным, торфяным.

— Давай за здоровье Британской империи, — сказал он, поднимая бокал. — Пусть она живёт долго… и пусть ей иногда бывает очень тяжело.

Ланге молча чокнулся и выпил.

Геринг поставил пустой бокал и тут же потянулся за следующей бутылкой — бурбоном «Old Grand-Dad».

— А теперь вот это. Американская штука. Нравится мне их упрямство делать всё по-своему.

Он налил обоим. Бурбон пах ванилью, жжёным дубом и чем-то сладковато-горьким одновременно.

Они выпили.

Геринг закурил новую сигару, предварительно обрезав её серебряным ножичком. Щёлкнул зажигалкой. Дым поплыл к потолку медленными тяжёлыми кольцами.

— Знаешь, Ланге… иногда мне кажется, что вся мировая политика — это один большой бар. И все мы сидим за стойкой. Кто-то заказывает коньяк, кто-то виски, кто-то пиво. А кто-то пытается пить воду и делает вид, что ему это нравится. Но рано или поздно всем приходится выпить то, что нальют.

Ланге слегка улыбнулся — впервые за вечер.

— Возможно, господин рейхсканцлер. Только вот бармен очень любит менять цены посреди вечера, особенно когда клиент уже изрядно пьян.

Геринг расхохотался. Смех был громким, раскатистым, но быстро перешёл в кашель. Он отхлебнул бурбона, чтобы прогнать першение.

— Именно! Именно! И никогда не знаешь, сколько он запросит за следующий стакан.

Они помолчали. В камине тихо потрескивали дрова.