Он говорит это без злобы, без пафоса. Как констатацию факта. Как холодный, выверенный план. И в этот момент я понимаю что-то очень важное про него. Эрлан никогда не будет рубить с плеча. Он не станет ломать и крушить в порыве эмоций. Он — стратег. Он взвешивает, просчитывает, находит самый болезненный для оппонента и самый безопасный для своего ребенка рычаг давления. И без колебаний нажимает на него. Его сила не в ярости, а в этой ледяной, неумолимой рассудочности. И в его готовности защищать то, что ему дорого, любыми, самыми безжалостными, но при этом — точными и законными методами.

Я смотрю на его профиль, освещенный мигающими огнями встречных машин, и чувствую не страх, а глубочайшее, почти физическое облегчение. Рядом со мной — не горячий мальчик, который бросится в драку. Рядом — взрослый мужчина, который способен построить крепость и удержать ее. И он только что дал понять, что в этой крепости есть место и для меня. Со всеми моими проблемами и прошлым.

— Спасибо, — тихо говорю я, и это единственное, что приходит в голову.

— Не за что, — он на секунду отрывает взгляд от дороги, чтобы встретиться с моим. В его глазах нет улыбки, но есть та самая, непоколебимая уверенность, на которой можно строить будущее. Я улыбаюсь, он хмыкает и вновь сосредоточивается на дороге. Дорога у нас теперь одна...

Нервно облизываю губы. Поправляю платье. Снова. Пальцы скользят по шелку, который кажется сейчас и слишком пышным, и слишком откровенным одновременно. Может, стоило выбрать что-то строгое, скромное, закрытое до пят? И фату подлиннее, чтобы и лицо прикрывала от всех взглядов гостей.

От этих мыслей в висках начинает стучать, а в животе холодеет и переворачивается. Меня реально тошнит. Хотелось бы свалить на «интересное положение», но нет — недавно проклятые «гости» на красной машине благополучно отбыли до следующего месяца. Возможно, их уже и не будет вовсе… Боже, о чем я думаю в такой день?!

— Ты красивая! — сзади раздается звонкий, как колокольчик, голосок.

Вздрагиваю и оборачиваюсь. В дверях стоит Сая, вся сияющая, в своем маленьком платьице-колокольчике. Ее карие глаза широко раскрыты от восторга. Видя это чистое, ничем не замутненное обожание, я чувствую, как камень с сердца немного сдвигается, давая глотнуть воздуха.

— Правда? — спрашиваю я, и голос звучит хрипловато от волнения.

Чтобы скрыть дрожь в руках, делаю легкий, неуверенный поворот. Пышная юбка вздымается облаком.

— Правда-правда! — Сая уверенно кивает, ее глаза следят за каждым движением ткани. — Ты как принцесса. Самая-самая.

Она подбегает ближе и осторожно, кончиками пальцев, трогает расшитый бисером пояс. Ее доверчивый жест, это детское восхищение — лучшая поддержка. Страх отступает на шаг, уступая место теплу, которое разливается из точки, где ее маленькая ладошка касается шелка. Нет, платье в самый раз. И фата — тоже. И все будет так же правильно и красиво, как в ее сияющих глазах. Осталось только поверить в это так же безоговорочно.

— Папа тоже волнуется, — шепчет Сая, поднимаясь на цыпочки и заговорщицки прикрывая рот ладошкой, словно выдает великую государственную тайну. — Ходит по комнате туда-сюда. Все ходит. Уже пол протер до блеска ногами. Дядьки злятся. Мне кажется, они его побьют, если он не остановится.

Я прикрываю ладонью рот, но сдержанный смех все равно вырывается наружу коротким, счастливым выдохом. Перед глазами сразу возникает картина: Эрлан, его обычно идеальная выправка, сломлена. Он мечется по ограниченному пространству, как большой, сильный и совершенно растерянный зверь в клетке. А вокруг его братья, которые наверняка уже сыты по горло этой нервной ходьбой и обмениваются многозначительными взглядами. Еще мгновение и кто-нибудь из них не выдержит и даст ему подзатыльник, просто чтобы прервать этот гипнотический ритуал.

И от этой мысли становится так тепло и весело на душе, что на секунду забываю о собственном парализующем страхе. Кто бы мог подумать! Эрлан. Тот самый человек, чье спокойствие казалось высеченным из гранита, чье хладнокровие в кризисных ситуациях я наблюдала не раз. Мне казалось, что вся эта свадебная суета, нервотрепка с деталями и церемонией — для него пустой звук, нечто, на что можно смотреть с легкой, снисходительной усталостью. А он, оказывается, волнуется. Сильнее, чем я. И это открытие, такое простое и человеческое, вдруг делает все по-настоящему реальным и невероятно ценным. Мы оба здесь, по разные стороны двери. Оба не в себе. И оба именно там, где должны быть.

Стук в дверь заставляет меня вздрогнуть. Дверь приоткрывается, и на пороге появляется Эрен. Он сначала улыбается Сае, потом его взгляд, тяжелый и оценивающий, скользит ко мне. Я инстинктивно выпрямляюсь, спина становится неестественно прямой, будто на смотринах. Он вроде бы неплохой. Помогал. Но аура у него… такая, что воздух в комнате будто густеет. От него веет холодным расчетом и абсолютной, беспощадной непредвзятостью. Так и хочется зажечь свечу или перекреститься для защиты. Бедные люди, которые с ним работают. И уж тем более та, которой выпадет с ним жить. Если такая вообще существует.

Сая, увидев дядю, мгновенно теряет всю свою шаловливую уверенность. Она смущенно опускает глаза и, как мышь, юрко проскальзывает к двери, на цыпочках исчезая в коридоре. И я ее прекрасно понимаю. Эрен, хоть и улыбается сейчас уголками губ, пришел явно не для светской беседы. Оставаться с ним наедине — сомнительное удовольствие.

Я стою, переминаясь с ноги на ногу, чувствуя, как ладони становятся влажными. Он же движется с тихой, хищной грацией. Спокойно подходит к стулу, садится, не сводя с меня взгляда, и кладет на стол пачку бумаг, которую до этого держал в руке. Звук, с которым папка касается столешницы, кажется оглушительно громким.

— Это брачный договор, — говорит он. Его голос ровный, но взгляд… взгляд немигающий, пронизывающий, будто просвечивающий тебя насквозь до самых костей. Таким, наверное, смотрят на улики или на подсудимого, в чьей вине уже не сомневаются. У меня пересыхает в горле. Я сглатываю и просто киваю, боясь, что если попытаюсь что-то сказать, голос выдаст всю мою дрожь.

— Я верю в вашу любовь, — произносит он дальше, и в этих словах нет ни капли иронии, только холодная констатация факта. — Однако наша семья не самая обычная. Хочется на берегу обезопасить брата.

Он легким движением пальца подталкивает папку в мою сторону. Бумаги выглядят невероятно толстыми и официальными.

— Тут всё прописано, — продолжает он, и его глаза, кажется, фиксируют каждую микродрожь моего века. — Но если вдруг какие-то пункты не устраивают или ты хочешь что-то добавить от себя… время изменить документ еще есть.

Он делает паузу, давая словам просочиться в сознание. Это не предложение. Это последняя проверка. Испытание на прочность, на адекватность, на серьезность намерений. Воздух между нами наэлектризован тишиной и весом этой папки, в которой, я уверена, расписаны все возможные и невозможные сценарии краха. И от этого безжалостного, практичного подхода мне одновременно и страшно, и… спокойно. Потому что это и есть реальность Эрлана — просчитанная, ответственная, лишенная розовых очков. И теперь она становится и моей.

Уверенно или делая вид уверенности, подхожу к стулу напротив и беру папку. Бумаги плотные, шрифт четкий. Включаю навык скорочтения, отработанный за годы разбора договоров и сценариев. Взгляд скользит по строчкам, выхватывая суть: имущество, обязательства, финансы. Все четко, справедливо, даже щедро с его стороны. Но потом мой взгляд спотыкается. На детях. На пункте о детях. Я замираю, и поднимаю глаза на Эрена. Он сидит неподвижно, и в его молчаливом, проницательном взгляде я уже читаю ответ, прежде чем он открывает рот.

— В случае расторжения брака дети остаются с отцом, — произносит он ровно, без интонации. — Встречи, каникулы, методы воспитания и прочие тонкости, касающиеся жизни детей, — обсуждаются отдельно, в рамках соглашения.