— Я хочу, чтобы ты осталась.

Он говорит это почти шёпотом, так, будто боится спугнуть что-то хрупкое. И добавляет тише:

— И я хочу…

Фраза обрывается. В следующую секунду он просто стремительно, решительно переворачивает меня на спину, а сам нависает. Я чувствую его тяжесть, и мне это приятно. Внутри меня что-то пугающе закручивается. Пугающе приятно. Волнительно.

Эрлан целует жадно, собственнически и без компромиссов. Я отвечаю на его поцелуй не с меньшей пылкостью, будто это первый живительный поцелуй. Больше не хочу ничего скрывать ни от себя, ни от него.

— Я люблю тебя, — выдыхаю признание ему в губы. Голос дрожит, но я не отвожу взгляд. — Я люблю тебя, Эрлан. И ты должен это знать.

Его пальцы путаются в моих волосах — привычное, почти ритуальное движение, от которого у меня слабеют колени и здравый смысл. В глазах Эрлана появляется выражение, которое я никогда раньше у него не видела по отношению к себе. Нежность. Почти неосторожная. Будто он сам удивлен тому, что способен так смотреть на кого-то.

— Ты серьёзно? — спросил он наконец.

— Никогда ничего серьёзнее не говорила, — нервно признаюсь шепотом, словно стесняюсь, что мы обсуждаем мои чувства. Провожу пальцами по его губам, по тем, которые уже столько раз доводили меня до дрожи — и в теле, и в душе.

— Я влюбилась в тебя с того самого момента, как ты… ну… взглянул на меня в аэропорту и спросил ироничным тоном: «Наталья?».

— Если ты хочешь, чтобы это звучало романтично — не выйдет.

— Зато честно, — парирую я.

Он наклоняется ближе, скользнув губами по моей щеке:

— А вот я могу честно сказать: меня накрыло сразу. С того момента, когда ты вывалилась из душа с красными глазами и в смешной шапочке. Раздражающе прекрасна.

— Ты даже не отвернулся! — возмутилась я.

— Зато ты была очень красивая, — лениво, почти мурлыча, отвечает Эрлан. — Ты заставила меня почувствовать нечто такое….

Он снова касается моих губ, но на этот раз поцелуй медленный, почти исследующий. Будто он запоминает вкус, прежде чем перейти к чему-то серьёзному.

— Вопрос в другом, Наташа, — хрипит Эрлан тихо, слишком тихо. — Что нам делать дальше?

Он кладет ладонь мне на грудь — не грубо, не властно, а так, будто хочет почувствовать, что я вообще настоящая. Но я перехватываю его руку, целую пальцы и только потом возвращаю её обратно.

— Что ты имеешь в виду? — спрашиваю я, хотя прекрасно знаю, какой смысл в вопросе. Эрлан вздыхает, будто собирается прыгнуть в воду со скалы.

— Я хочу, чтобы ты была моей. По-настоящему.

Прикусываю изнутри щеку. Первый порыв — отказаться. Страх меня толкает на импульсивный ответ, но успеваю саму себя осадить. Глубоко вдыхаю и медленно выдыхаю, растягивая момент по возможности до бесконечности.

— Я хочу жениться на тебе.

Я не дышу. Когда-то мечтала услышать эти слова. От другого. Грезила. Загадывала. Мечтала от души. Однако человек и не думал связываться со мной навсегда. А Эрлан…

— Но мы знаем друг друга всего…

— А это важно? — перебивает он. — Люди иногда живут вместе десять лет, а потом узнают, что всё было ложью.

Это попадает точно в меня. И про него с Лизой. Отвожу взгляд в сторону. Внутренний голос кричит: «Скажи ему! Сейчас! Пока всё не поздно!». Я, вздохнув, тихо произношу:

— Я просто… хочу быть уверенной, что ты не передумаешь. Что однажды не скажешь, что это была ошибка. Мне не вынести ещё одной.

Эрлан тихо смеется. От его смеха у меня мурашки по коже. Я млею от того, как сияют его глаза, как в уголках таится смешинка, а губы улыбаются.

— Наташа, я допускаю ошибки ежедневно. Но выбирать тебя не похоже ни на одну из них.

Он целует меня. В этот раз мир сжимается до размеров кровати, на которой мы лежим. До его рук на моем теле. До его дыхания на моем лице. Прерывая поцелуй, секунду смотрит друг другу в глаза, и одновременно начинаем смеяться. Потом вновь целуемся, теряя контроль над своими чувствами. Все вокруг растворяется, остается только ощущение, что я не одна. Что меня хотят, любят, выбирают. Когда страсть между нами стихает, сердце успокаивается, Эрлан пальцами дотрагивается до моей щеки и шепчет:

— Теперь ты моя. Не забывай этого.

У меня нет желания спорить, возмущаться этими собственническими нотками. Внутри даже нет глухого раздражения. Я закрываю глаза и улыбаюсь. Сейчас мне хочется быть чьей-то. Его.

После завтрака дом будто выдыхает. Становится тише. Большая часть гостей уезжает в горы, лошади фыркают вдалеке, шаги работников рассеиваются по территории, и остаётся ровный, спокойный шум.

Я закрываю журнал регистрации, поправляю ручки в стакане, выравниваю ступку бумаг, и наконец, позволяю себе потянуться. Спина хрустит приятно, будто позвонки встают на свои места. Пожалуй, единственный момент за день, когда можно просто… побыть с собой наедине.

Медленно иду по коридору, прохожу мимо гостиной, но внезапно замираю в дверном проёме, будто спотыкаюсь об невидимое препятствие.

Посреди комнаты, прямо на пушистом ковре, сидит Сая. Маленькая, аккуратная, сосредоточенная. Перед ней выстроена армия разных по мастям лошадей — кто-то пасётся, кто-то стоит в стойле, кто-то «бежит» по ковру. Девочка сама с собой ведёт серьёзный диалог, бормочет что-то о том, кто сегодня дежурит, кто болеет, а кто плохо себя вёл. То ли ферма, то ли ранчо, то ли целая страна в миниатюре.

И сердце у меня сжимается так, что я почти слышу этот звук. Она… одна. Слишком маленькая, чтобы быть такой одинокой.

Мне хочется подойти — нет, не просто подойти, а опуститься рядом, согреться её присутствие и стать для неё близким человеком, к которому она может обратиться в любой момент. Разбавить её игру своим голосом, своим вниманием. Просто быть рядом, хотя бы несколько минут.

Но я не двигаюсь. Не уверена, что ей это нужно. Не уверена, что имею право.

Сая после похищения матерью и бабушкой стала тише. Вроде та же — активная, быстрая, с её вечными забавными словечками, с неожиданными вопросами, от которых у меня иногда ступор. Но… в её глазах теперь иногда появляется тень. Быстрая, мимолётная, как вспышка молнии за тучами. Настораживающая. И каждый раз, когда я ловлю эту тень, у меня по спине пробегает холодок. Эрлан не говорит об этом. Ни слова. Он закрывает эту тему так же плотно, как дверь в свой кабинет. А я… и не лезу. Боюсь, что моя попытка понять будет похожа на вторжение в святое. Но от этого не легче.

Замечаю, что в последнее время Сая всё реже остаётся одна на базе. Чаще где-то снаружи — с лошадьми, с Марком или Леной, с ребятами из конюшни. Будто стены дома стали давить на неё. Будто ей нужно больше воздуха, больше свободы. И сейчас, глядя, как она расставляет лошадей по цветам и характерам, мне хочется спросить — чего ты боишься, малышка? Что сидит в тебе так глубоко?

Медленно делаю тихий вдох и на цыпочках захожу в гостиную, неспешно подхожу к малышке и сажусь неподалеку. Не лезу в личное пространство, не навязываюсь, но рядом.

Сая оборачивается и вдруг улыбается — широко, искренне, по-детски. И мне будто кто-то легонько снимает тяжесть с груди. Я тоже улыбаюсь ей в ответ, мягко, с облегчением, словно мы обе сейчас сделали шаг навстречу друг другу.

Я присматриваюсь к ней внимательнее. Волосы распущенные, чуть спутанные, явно кто-то расчесывал на ходу. Неопрятно, но мило. И платье — редкость для нее. Тонкое, с маленькими цветами. Я машинально смотрю на свое — тоже платье сегодня. Странное совпадение, приятное.

— Ты сегодня очень красивая, — говорю осторожно и протягиваю руку к её темным прядям. Пальцы едва касаются волос, мягких, тёплых. — Но мне так хочется сделать тебе прическу. Хочешь косички?

— Да! — Сая согласна кивает, подвигается ближе, словно ждет этого целый день.

— Подожди минутку. Сейчас принесу расческу и резинки.

Я почти бегу к ресепшену, чтобы не дать себе времени передумать. Беру первую попавшуюся расчёску, резинки — яркие, детские — и торопливо возвращаюсь. Сая сидит в том же положении, что я ее оставила, она, будто боялась, что если шевельнётся, момент исчезнет.