Я не поворачиваюсь. Не могу. Память послушно подсовывает мне его лицо, его интонации, его бесконечные «мы», которые всегда означали «я».

Антон. Мое прошлое. Тот, кто умел одним предложением превращать меня в пыль.

Я знала, что от прошлого не избавишься простым жестом. Это не муха, которой достаточно надоедливо помахать ладонью, пока она не улетит. Прошлое — как паразит. Оно цепляется зубами в кожу и сидит там, пока не вырвешь вместе с мясом.

Присутствие Миланы и Роберта на базе уже казалось предвестником беды. Маленькое, невинное напоминание о том, что за мной тянется длинный шлейф разрушенного доверия и унижений. Но я, как дура, надеялась. Надеялась, что чудо случится. Что прошлое побрезгует моим настоящим и пройдет мимо.

Сая в этот момент смеется где-то у меня перед глазами. Мяч укатился, она бежит за ним вприпрыжку. А у меня в позвоночнике тонкая трещина. Вот-вот сломается, и сложусь пополам. Секунда. Еще секунда. И я чувствую, как эта трещина начинает расходиться.

Он стоит слишком близко. Я это знаю без поворота головы. Воздух вокруг меня меняется. Набухает чем-то ядовитым. И вдруг понимаю: катастрофы не предупреждают сиренами. Они всегда шепчут тихо, почти ласково. С тем самым голосом, который ты когда-то называла родным.

Я сижу на террасе, подставив лицо солнцу, делаю вид, что изучаю телефон, но в реальности просто стараюсь не думать. Не думать о том, что он приехал. Не думать о том, что прошлое снова дышит мне в затылок. Антон стоит напротив, опершись о перила, будто бы случайно. Солнце подсвечивает его профиль, высокий нос, четкая линия подбородка, небрежно уложенные светлые волосы. Он всегда был слишком красивым для того ада, который нес в себе.

— Как тебе здесь? — спрашивает он спокойно, будто мы старые приятели, а не люди, имеющее общее прошлое.

— Нормально, — отвечаю я, не поднимая взгляда. — Работа, съемки, ведение брони. Всё как у всех.

— Я думал, ты ненавидишь такие места. Вроде уединение не про тебя, как и нахождение вдали от шумного города. Аул вместо столицы? Серьезно?

Я поднимаю глаза. Антон прищуривается, и уголок губ насмешливо приподнимается. Вопрос — проверка границ. Проверка меня на искренность. Если бы он приехала в первый же день моего приезда, я бы пыталась соврать. Сейчас я четкое понимаю, для чего и кого я здесь. Антону об этом знать не стоит.

Я делаю вдох, откладываю телефон в сторону и тянусь к чашке с кофе, стоящей на перилах. Горечь распределяется по языку, как когда-то его равнодушие по моим нервам. В начале наших отношений я дышала им, а в конце, думала, что он не достоин моих переживаний.

— Зависит от компании, — произношу спокойно.

В его глазах мелькает искра — знакомая, раздражающая. Он ловит мои реакции, как раньше ловил мои движения в постели. Я знаю это чувство: наблюдение, оценка, попытка заглянуть вглубь, куда посторонним вход запрещен. Антон посторонний.

— Значит, сейчас некомфортно? — тихим голосом интересуется, склоняя голову на бок. Его взгляд цепкий, раздражающий до безумия. Удивительно, что раньше на подобное не обращала внмиания, считала, он просто хочет быть в курсе моих чувств.

— Не обязана тебе отвечать.

Слышу смешок. Антон расслабляется и мягко улыбается, словно хочет меня расположить к себе. Качает головой и не скрывает того, что забавляется ситуацией. Он всегда умел меня читать по дыханию, по паузе, по тому, как я отстраненно смотрю или стискиваю пальцы. Я для него открытая книга, и сейчас очень хочется закрыться и повесить замок.

— Ты на взводе, — говорит так уверенно, будто читает новый абзац. — Удивительно. Обычно ты реагируешь спокойнее.

— Ты забыл, как именно я реагировала. Ты видел только то, что хотел видеть.

Антон двигается ближе ко мне, сокращая между нами расстояние, словно пытается стереть все одним движением. Хочется отодвинуться подальше. Я чувствую запах его парфюма — терпкий, знакомый, взрывной. С каждым вдохом этот запах проникает внутрь, насыщается мою кровь. Мне хочется отстраниться, но ноги не слушаются.

— Я ничего не забываю, Наташа, — тихо произносит он. — Просто пытаюсь понять…

— Что?

— Ты злишься из-за моего приезда или из-за того, что наши отношения не закончились?

Его вопросы как пощечины. Мне хочется огрызнуться, съязвить как-то и за иронией скрыть свою растерянность. Мелькают воспоминания: его руки на моих бедрах, его дыхание у моей шеи, бесконечные обещания, в которые я верила как в молитвы. Предательство. Оскорбления. Ночами — его тело, утром — его равнодушие.

Ставлю чашку на ближайший столик, скрещиваю руки на груди, будто пытаюсь закрыться. Понимаю, слишком мало времени прошлом, чтобы совсем-совсем не реагировать на Антона. Может кому-то удается за раз все перечеркнуть, мне нужно время. И клин клином.

— Мы закончили, Антон. Мы поставили точку в тот момент, когда ты мне изменил.

Антон медленно наклоняет голову, его снисходительный взгляд заставляет меня сжать зубы. Через мгновение взгляд меняется, в нем нет ни злобы, ни вины — только та самая опасная уверенность, из-за которой женщины с ума сходят.

— Нет. Мы её так и не поставили, — произносит он мягко. — Ты просто убежала.

Под ногами качается земля. Или у меня внезапно ноги потеряли устойчивость. Когда пытаешься поставить точку, обстоятельства насильно пытаются нарисовать запятую. Губы растягиваются в улыбку, за которой я скрываю все, что Антону не следует знать.

Я чувствую, как вдоль позвоночника бегут мурашки. Кажется, я снова стою на краю, и если проявляю слабость, прогнусь под очарование Антона, я вновь окажутся там, где была слабая.

— И если ты действительно хочешь поставить точку… — он почти шепчет, — скажи мне это глаза в глаза. Не убегай.

Слова Антона висят в воздухе, как сладкий, удушливый дым. «Не убегай». Как будто все эти месяцы я не жила, а просто отсиживалась в кустах, ожидая его разрешения прекратить паническое бегство.

Ирония поднимается из-под слоя зажатости и настороженности, горькая и спасительная. Она выжигает растерянность, оставляя после себя холодный, острый осколок. Я медленно разжимаю скрещенные на груди руки, опускаю их и смотрю ему прямо в глаза. Те самые глаза, в которых когда-то тонула, а теперь вижу лишь хорошо отрепетированный спектакль.

— Глаза в глаза? — мой голос звучит тихо, почти задумчиво. — Хорошо, Антон. Слушай внимательно, раз уж чтение мыслей у тебя сегодня не срабатывает. Точку ставят оба. Один может хоть сто лет рисовать в воздухе каллиграфические запятые, но если второй взял и ушел, не оглядываясь — это и есть точка. Самый жирный в мире восклицательный знак. Ты просто опоздал ее увидеть.

Я делаю шаг вперед, не сокращая, а наоборот, утверждая дистанцию. Запах его парфюма теперь кажется не взрывным, а приторным, как дешевые духи в лифте.

— Ты хочешь понять, злюсь ли я из-за твоего приезда? — продолжаю я, и губы сами собой растягиваются в улыбку, лишенную всякой теплоты. — Я не злюсь. Я испытываю легкое недоумение. Как к бельевой моли, которая объявилась спустя сезон, считая, что ее тут ждали. Меня бесит твоя наглость, да. Бесит это позерство — приехать, встать в красивую позу и требовать финальных титров, как будто наша жизнь была блокбастером, а не низкобюджетным фарсом, где ты постоянно путал партнерш по сцене.

Я вижу, как дрогнула мышца у него на скуле. Хорошо. Пусть видит не рыдающую жертву, а циничную стерву, которой он и помог родиться.

— Наши отношения закончились не тогда, когда ты изменил, — говорю я, и каждое слово падает, как камень. — Они сдохли гораздо раньше. Ты просто был слишком занят собой, чтобы заметить трупный запах. А я была слишком глупа, чтобы перестать его дезинфицировать иллюзиями. Так что спасибо той… как ее… Лере? Кате? Неважно. Она просто поставила последнюю точку в уже готовом тексте. За что ей, кстати, отдельное спасибо. Сэкономила мне кучу времени.