— Это мой папа!

Кто-то отодвигает стул, и я вижу девочку лет четырёх-пяти. Миниатюрная, но с таким напором, будто за спиной у неё целая армия. Она подбегает к Эрлану, вцепляется в его шею и устраивается у него на коленях так, словно только что водрузила флаг на вершине горы: территория занята, чужим вход воспрещён.

Её глаза — две чёрные иголочки, острые, как булавки, и обе летят прямо в меня. Я невольно улыбаюсь, потому что редко встречала такой крохотный, но такой уверенный в себе спецназ.

— Ты сидишь слишком близко, — сообщает она тоном строгого инспектора, словно я нарушила правила парковки, и прижимается к отцу ещё сильнее, демонстративно положив подбородок ему на плечо. Сверлит меня тёмными, по-взрослому внимательными глазами. Настоящая маленькая хищница — только хвостика и ушей не хватает, чтобы закончить образ сторожевой кошки при своём единственном хозяине.

Собравшиеся вокруг смеются, кто-то шепчет: «Вся в папу», и явно наслаждаются сценой. А я думаю, что эта девочка не просто ревнива — у неё талант собственника от природы.

И вот тут начинается самое интересное: сердце у меня почему-то делает глупый скачок — не от ревности, а скорее от понимания, что знакомство с этим «маленьким стражем» станет отдельным квестом.

Я бросаю взгляд на Эрлана. Он улыбается дочке и спокойно продолжает разговор с соседями, будто ничего не произошло. Для него это, видимо, обычное дело — миниатюрный телохранитель, который всегда при нём.

Девочка явно в него пошла: те же резкие линии скул, та же упрямая складка у рта, будто кто-то взял Эрлана, уменьшил до размера метр с кепкой и добавил хвостики. Даже взгляд — тяжёлый, прямой, без тени сомнений: вот он я, и вот моя территория, не перепутай. Тест на отцовство тут лишний, достаточно одного взгляда, чтобы понять — это его кровь и плоть, и никакой экспертизы ДНК не требуется.

Что особенно умиляет и одновременно пугает — выражение лица у обоих абсолютно одинаковое. Этот самый фирменный «попробуй подойди ближе — пожалеешь». Он у него выходит мужественно-холодным, у неё — в миниатюрном варианте, но не менее убедительно. Да уж, парочка. Вдвоём им можно смело открывать семейное агентство по охране границ.

Но где же мать? Если есть дочка, то должна быть и мать. Или хотя бы её призрак, история, тень, сплетня — хоть что-то. А я ни слова не слышала. Лена, кстати, тоже ни намёка не сделала. Кольца на пальце у Эрлана я не видела раньше и сейчас тоже не вижу. Значит, вариантов остаётся несколько: вдовец — трагично и драматично. Разведённый — банально, зато объяснимо. Ну или вообще что-то из разряда сказок: подкинули ребёнка в корзинке под дверь, и он, как благородный рыцарь, взял на руки и сказал: «Моё».

И вот сижу я, глядя на эту мини-версию папы, и понимаю, что вопросов у меня становится всё больше, а ответов — ровно ноль. Но одно ясно наверняка: эта малышка не последний раз посмотрит на меня глазами-бусинками так, что мне захочется либо провалиться сквозь землю, либо купить ей шоколадку ради перемирия.

Сижу за длинным столом, накрытым клетчатой скатертью, и с каждым разом всё острее ощущаю, насколько близко колено Эрлана к моему. Пару раз мы невольно задеваем друг друга, и меня будто прошивает короткий разряд тока. Я делаю вид, что ничего не произошло, но внутри меня эта искра только разгорается. Отдёрнуть ногу хочется до одури, но не делать же из этого трагедию — хотя ощущение, признаться, слишком живое для случайности.

Судя по тому, как некоторые женщины за столом смотрят на хозяина базы, я не единственная, кого так «бьёт током». Кажется, это его врождённая функция — производить впечатление. Даже на самых современных «гостиничных администраторов». Что-то первобытное есть в ощущениях, от чего трудно отвести взгляд.

Лена, между прочим, не обманула: еда здесь и правда впечатляет. Передо мной целые горы ароматной курицы, овощи с грядки, которые пахнут летом, и даже картошка в трёх видах — запечённая, пюре и какая-то с травами, настолько вкусная, что я едва не забыла, где нахожусь. Куски такие щедрые, будто нас кормят после марафона. В итоге я ем до того состояния, когда хочется прилечь прямо под столом. На десерт — домашний пирог с кремом и компот со льдом, но у меня уже нет ни малейшего шанса осилить хоть ложку.

И всё бы хорошо, если бы не осознание: сидеть рядом с Эрланом куда сложнее, чем наесться до отвала. Его колено всё ещё рядом, и моя нервная система явно не готова к такой «терапии током». А ведь это только половина проблемы. Вторая половина сидит у него на коленях и сверлит меня взглядом, как маленький прокурор на допросе.

Девчушка почти не мигает, будто записывает всё на внутреннюю плёнку. Её тёмные глаза щупают меня сверху донизу, потом она поднимает взгляд на отца, снова на меня, и я вижу, как у неё внутри крутятся какие-то хитрые шестерёнки. Вот прямо читается в лице: «Эта тётя сидит слишком близко, и мне это совсем не нравится».

Она прижимается к нему крепче, обвивает его шею маленькой рукой и делает вид, что просто удобно устроилась. Но я-то знаю — это демонстрация власти. Мол, «папа мой, территория моя, а ты тут временно».

После десерта все дружно перемещаются на веранду — пить кофе и любоваться звёздами. В обеденном зале остаются только две женщины из персонала, они уже деловито гремят посудой и убирают со стола, будто и не было там шумного ужина.

Снаружи темнеет удивительно быстро: ещё минуту назад воздух казался серо-золотым, а теперь над головой раскинулось бархатное небо, щедро усыпанное звёздами. И вместе с этим мрак будто стирает из меня остатки тоски, оставляя лёгкое возбуждение. Завтра я, наконец, смогу показать, зачем сюда приехала. Убирать и таскать тарелки умеют и без меня, а вот организовать — это другое дело. Главное, доказать, что я здесь не просто «подружка Лены», а человек, который может быть полезен.

Эрлан сидит рядом. В его позе есть что-то расслабленное и при этом напряжённое одновременно: он откидывается на спинку, закидывает ногу на ногу, сцепляет руки за головой, и от него исходит то спокойное превосходство, которое я не встречала в «городских» мужчинах. Будто он точно знает, что всё вокруг под контролем, даже звёзды над головой.

Малышка всё это время устраивалась у него на коленях, но вскоре одна из женщин из персонала подходит и легко подхватывает её на руки. Девочка сначала крепко вцепляется в отца, сверкает в мою сторону недобрым взглядом, будто говорит: «я вернусь», но потом всё же позволяет унести себя.

— А где её мать? — спрашиваю так, будто имею полное право вторгаться в чужую жизнь.

— Вам интересна моя личная жизнь? — тёмная бровь Эрлана взлетает вверх, ироничная складка появляется на губах.

— Ну, простите, — делаю вид, что удивляюсь. — Ребёнок у вас на руках, а жены на горизонте нет. У нормальных людей это обычно вызывает вопросы.

— Нормальных? — он хмыкает. — А вы, значит, из числа ненормальных?

— Возможно, — пожимаю плечами. — Но, согласитесь, выглядеть одиноким отцом на публике — это же почти готовая легенда. Вы прямо магнит для жалости и женских сердец.

— А вы, выходит, разобрались во мне за один вечер? — в его голосе ленивое веселье, но глаза цепко следят за моей реакцией.

— Да тут не нужно быть Шерлоком, — улыбаюсь я, чувствуя, что сама завожусь. — У вас на лице всё написано.

— Правда? — он чуть склоняет голову набок. — И что именно вы там прочитали: вдовец, разведённый или просто мужчина, который слишком занят, чтобы заводить жену?

— Я ещё не решила, — парирую, наклоняясь чуть ближе. — Но уверена в одном: какой бы вариант ни оказался верным, вы всё равно останетесь проблемой.

— Для вас? — спрашивает он так тихо, что это больше похоже на вызов, чем на любопытство.

Я подбираю слова, чтобы дерзко и в то же время не слишком по-глупому ответить. Эрлан откидывается на спинку стула, лениво скользит взглядом по гостям, потом в сторону темноты, где за верандой угадываются горы. Казалось бы, он весь тут — расслабленный, спокойный. Но достаточно встретиться с ним глазами — и меня прошибает дрожь, будто я на минуту коснулась оголённого провода.