Каждый из нас расседлывает свою лошадь, движения резкие и уверенные, как будто мы давно знаем эти ритуалы. Когда я веду Мари в загон, Эрлан уже стоит рядом, нетерпеливый, взгляд нацеленный на меня, губы слегка приоткрыты. Он ловко и воровато чмокает меня в уголок губ. В груди возникает странное тепло, смешанное с возбуждением.

— Я хочу бесконечно тебя целовать, — тихо признается он, невзначай касаясь моих пальцев. Но едва замечает работников, стоящих возле хозпостроек, мгновенно отшагивает. Я качаю головой, внутренне улыбаясь: нам еще предстоит обсудить, как вести себя на людях — скрываться или аккуратно признаться.

Соблюдая безопасную дистанцию, мы идём к главному дому. Сердце бьётся быстрее — что-то подсказывает, что день еще не закончен. На крыльце встречает Лена, и ощущение тревоги сжимает грудь кольцом. Я мельком смотрю на Эрлана. Пока он сохраняет вид спокойного, но это спокойствие напряжено, готово вырваться в любую секунду.

— Эрлан, — Лена спешно спускается по ступеням, её голос дрожит. — Мы не можем найти Саю.

— Может, она спряталась на конюшне возле Марка? — спокойно, но с легкой настороженностью произносит Эрлан.

— Он всё обыскал, малышки нигде нет, — Лена чуть заикается, глаза расширены от паники.

— В смысле? — лицо Эрлана мгновенно меняется: сталь, напряжение, мгновенная концентрация. Он оглядывается по сторонам, взгляд сканирует территорию, словно способен мгновенно вычислить присутствие дочери.

Вдруг он поворачивается к парковке, нахмурившись, и это напряжение передаётся мне, сжимая сердце.

— А где Лиза и моя мать? — голос звучит глухо, твердо, от него по спине пробегает холодок.

— Они уехали… как полчаса назад, — Лена растерянно пожимает плечами, прикрывая ладошкой рот, словно сама понимает опасность, что совершено.

— Думаю, что они её без спроса увезли, — чеканит Эрлан и стремительно направляется к дому. Его шаги уверенные, быстрые, каждая мышца напряжена. Я оглядываюсь на Лену — та молча качает головой.

— Это попахивает похищением, — вырывается из меня.

У меня никак не укладывается в голове произошедшая ситуация. Всё выглядит абсурдно. Со стороны ведь казалось, что между Эрланом и Лизой установилось хоть какое-то равновесие — не любовь, но уважение, желание ради дочери искать компромиссы. Они вроде даже научились разговаривать без взаимных уколов и обвинений. И вот теперь — это. Что ударило Лизе в голову? Приступ ностальгии по прошлому? Или новая попытка манипулировать ситуацией, разыграть из себя обиженную мать, чтобы вызвать жалость?

А может, всё проще. Может, на неё подействовала мать Эрлана. Эта женщина способна убедить кого угодно в чём угодно — с таким талантом могла бы не только семьи рушить, но и партии создавать. Учитывая, что она без зазрения совести продавала собственных детей, её моральные ориентиры давно стерлись где-то между выгодой и холодным расчетом. Не удивлюсь, если именно она «подтолкнула» Лизу забрать Саю.

Но самое страшное — не злость, не раздражение, а тревога. Тупая, вязкая, давящая на грудь. Я не могу избавиться от мысли: где сейчас Сая? Испугалась ли? Плачет ли? Или, может, наивно думает, что мама и бабушка устроили ей неожиданное приключение? Её детское воображение способно украсить любую реальность — и пусть бы так и было, пусть бы она не понимала, что её, по сути, похитили.

Я стараюсь держать лицо, не поддаваться панике. Но внутри всё клокочет от злости на Лизу, от бессилия, от непонимания, как можно так поступать. Может, это у неё такой способ самоутверждения: разрушать всё, что только начинает работать. Великолепная стратегия, ничего не скажешь.

Эрлан выходит из кабинета, и будто сам воздух в доме густеет. В нём нет привычной уверенности, но и слабости тоже. Только каменное лицо, застывшее, как маска. Ни одной эмоции, но я чувствую — под этим ледяным покровом всё кипит.

Все ждут. Никто не двигается, не дышит громко. Работники, Лена, даже лошади за окном, кажется, стихли. Я ловлю его взгляд — тени под глазами, дрожь в уголках губ. Он держится из последних сил. И мне хочется просто подойти, положить руку ему на грудь, сказать, что он не один. Что можно хоть ненадолго опереться.

— Все можете вернуться к своим занятиям, — голос хриплый, будто с усилием проталкивает каждое слово. — Я пока не знаю, где находится Сая, но думаю, что к вечеру вернём её домой.

Фраза звучит уверенно, но я чувствую: он сам себе не верит. Просто держится, чтобы не сорваться. Никто не двигается, все смотрят на него, будто от его дыхания зависит, чем всё закончится. Он вздыхает — коротко, резко — и, не глядя ни на кого, идёт мимо. Шаги быстрые, почти военные.

Я бросаю всё и следую за ним. Это не решение — это инстинкт. Как будто тело само понимает, что ему нужна я рядом.

— Эрлан, — тихо зову, когда он уже открывает дверь машины.

Он оборачивается и от этого взгляда внутри всё сжимается. В нём столько напряжения, усталости, гнева и… боли. Та, которую он никому не показывает.

— Позволь мне быть с тобой, — выдыхаю, боясь, что если не скажу сейчас — он уедет и я больше его не увижу.

Он прищуривается. Молчит. Пальцы сжимаются в кулак, потом разжимаются. Видно, как борется сам с собой. И наконец — короткий кивок. Почти незаметный, но я успеваю уловить.

Облегчение захлёстывает, как волна. Я сразу сажусь в машину, пристёгиваюсь, чувствую, как под кожей бьётся сердце — слишком быстро, слишком громко.

Эрлан садится за руль. Заводит двигатель. Сжимает руль так, что костяшки белеют. Машина трогается с места рывком. Я украдкой смотрю на него. На его профиль, на сведённую челюсть, на взгляд, устремлённый в дорогу. Хочется спросить — куда едем, кого он уже обзвонил, что дальше. Но я молчу. Потому что понимаю: если сейчас нарушить эту хрупкую тишину — он может взорваться.

Его дыхание тяжёлое. Моё — сбивчивое. Между нами натянута невидимая струна, и стоит кому-то сделать неверный шаг — она лопнет. И всё, что остаётся — ехать. Молча. В надежде, что мы успеем куда-то.

Мы едем уже больше получаса, и я чувствую, как напряжение внутри растёт вместе с каждой минутой пути. За окном мелькают редкие деревья, трасса тянется бесконечной серой лентой, а в салоне стоит гнетущая тишина. Только звук двигателя и его неровное дыхание.

Я понимаю, что мы движемся в сторону города, и не в ту, где может быть Лиза с Сайей. Наоборот, с противоположной стороны от базы. Почему — загадка. Но Эрлан будто знает что-то, что не говорит вслух. Он снова звонит. Говорит коротко, почти шипит:

— Проверяйте всё. Камеры. Посты. Узнайте, с кем они могли связаться. — Затем слушает ответ, стискивая руль так, что костяшки белеют.

Его голос меняется — глухой, срывающийся, как у человека, который стоит на краю и из последних сил держится. В какой-то момент он резко сбрасывает громкость, вслушивается в ответ на том конце линии.

— Нет, она бы туда не поехала… — тихо, но с таким давлением, будто пытается убедить не собеседника, а самого себя. Затем телефон отключается. Он ещё секунду держит его в руке, потом резко бросает на приборную панель.

— Чёрт! — коротко, с хрипом.

Я вздрагиваю от его голоса. В нём злость, страх и бессилие в равных долях. Он глубоко выдыхает, будто пытается вернуть себе контроль. Плечи ходят вверх-вниз, пальцы на руле подрагивают. На мгновение он бросает на меня взгляд — усталый, хмурый, но в нём есть что-то, что пронзает до костей. Там страх. Настоящий, животный страх отца, который не знает, где его ребёнок.

Я хочу что-то сказать, поддержать, но язык будто прилип к нёбу. Каждое слово кажется лишним. Он снова поджимает губы, взгляд возвращается на дорогу. Внутри меня целый ураган эмоций, но сейчас мои чувства вторичны.

Если бы сейчас была ночь, я бы точно решила, что попала в какой-то триллер. Даже день кажется подозрительно тусклым, будто солнце стыдится светить в такой момент. Мы въезжаем в город, где кипит жизнь: шум улиц, поток машин, люди с кофе и сумками, но в салоне нашей машины — тишина, глухая, вязкая. Только дыхание Эрлана, отрывистое и тяжелое, нарушает её.