Мне хочется что-то сказать, хоть что-нибудь, но язык будто прилипает к небу. Все слова кажутся глупыми. После такой сцены с Лизой любое сочувствие звучало бы как насмешка. А он… как будто из камня. Ни единой эмоции. Только глаза — темные, слишком спокойные. И именно это спокойствие пугает больше всего.

— У нее по-прежнему есть к тебе чувства, — вырывается у меня. Голос срывается, тише, чем хотела.

Он откладывает ручку, не торопится отдать бумаги. Молчит. Смотрит прямо, без раздражения, без усмешки. Просто ждет.

— Если бы ей было все равно, она не ревновала бы и не устраивала сцен, — добавляю, чувствуя, как щеки обжигает жар.

— А у тебя есть ко мне чувства? — спокойно спрашивает он.

Мир будто замирает. Воздух становится вязким, сердце сбивается с ритма.

Я открываю рот и не нахожу ни одного слова. Его взгляд цепляется за мой, как крючок. Медленный, внимательный, будто он ищет ответ не в словах, а глубже.

В голове шумит кровь, в груди что-то переворачивается. Хочется отвернуться, убежать, но ноги будто приросли к полу.

— Эрлан… — начинаю, но голос предательски глохнет.

Он не двигается, но от него исходит такое напряжение, что воздух дрожит между нами. Мы на расстоянии пару метров друг от друга, и мне кажется — стоит сделать шаг, и я утону.

— Папа! Папочка! — звонкий голос Саи разрывает тишину, как выстрел. Дверь распахивается, и в кабинет влетает вихрь в розовом платье и с растрепанными косами. Маленький ураган. Она несется прямо к Эрлану, врезается ему в колени, обвивает руками, словно боится, что он исчезнет.

Я вздрагиваю. Воздух мгновенно трескается, будто от перепада температур. Только что между нами натянулась невидимая нить, а теперь — реальность. Громкая, живая, безжалостная.

Эрлан подхватывает дочь на руки. Его лицо, еще секунду назад мрачное, смягчается. В глазах — то тепло, которое я никогда не видела направленным на себя. Он целует девочку в макушку, она что-то быстро щебечет, показывая ему рисунок.

Я стою с бумагами, как лишняя. Горло сжимается, в груди — боль, тупая, давящая. Все становится на свои места. Между нами — не просто воздух, не просто страх. Между нами — жизнь, к которой я не имею права прикасаться.

Он смеется, отвечает дочери, даже не глядя в мою сторону. И я понимаю: вот она, стена, через которую не пробиться. Чужая радость, в которую нельзя вмешиваться.

Отступаю к двери, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Чувства к этому человеку — запрет. Потому что за его спиной — семья, прошлое, обязательства. А за моей — пустота, которую он никогда не должен заполнить.

Пару дней мне удается избегать Эрлана. Я делаю вид, что занята до беспамятства, ношусь с бумагами, проверяю отчёты, выдумываю дела, лишь бы не столкнуться взглядом. Он тоже будто сдаёт позиции — ни попыток заговорить, ни намёков на встречу. Сначала я чувствую облегчение, такое острое, как первый глоток воздуха после долгого нахождения под водой. Но проходит час, другой, день — и вдруг внутри пусто. Тишина его отсутствия давит, будто стены базы стали шире, а воздух тяжелее.

Он где-то за пределами базы, занят делами, а я сижу на своем рабочем месте и ловлю себя на глупой мысли — скучаю. Просто потому, что его нет рядом, не мелькает в коридоре, не бросает короткого взгляда через плечо.

Сейчас рядом только Сая. Сидит напротив, высунув язык от сосредоточенности, и рисует. Карандаш скрипит по бумаге, в воздухе пахнет воском и терпением. Для своего возраста она рисует удивительно — линии уверенные, цвета живые. Иногда даже смысл проскальзывает — то солнце сквозь шторм, то девочка с чемоданом на краю дороги. Я фотографирую, тайком заливаю в сеть, не указывая автора. Подписчики гадают, кто художник, восхищаются, видят глубину там, где, возможно, просто детская честность.

Лиза, кстати, исчезает так же внезапно, как и появляется. Чемодан — и след простыл. Словно сбросила ответственность, как тяжелую куртку. Саю оставляет, не предупредив, не попрощавшись. На базе никто не удивляется, будто привыкли, будто это часть её расписания.

Сая не плачет. Только иногда поджимает губы, глядя в окно, и тихо спрашивает, когда вернётся папа. И от этого у меня всё внутри выворачивается. Я не её мать, не обязана чувствовать так остро, но чувствую. Потому что вижу — в её тишине больше любви и ожидания, чем во всех громких словах взрослых. А ещё потому, что понимаю: я скучаю по тому же человеку.

Ближе к вечеру база будто выдыхает. Солнце медленно сползает за хребет, и воздух становится прохладным, звенящим, как горный ручей. Постояльцы собираются на веранде — кто с чашкой кофе, кто с бокалом вина. Смеются, переговариваются, делают последние фото на фоне уходящего дня. Завтра часть из них улетает, остальные — следом, и на базе наступит короткая пауза. Полтора суток тишины, если это вообще можно назвать тишиной.

Я сижу на ступеньке у входа, наблюдаю, как в сумерках мерцают огни гирлянд. Кто-то играет на гитаре, кто-то тихо поёт, и всё это складывается в уютный вечерний гул, под который приятно думать о пустяках, которые как бы касаются и не касаются меня. О том, что утром придётся поднимать персонал пораньше, чтобы собрать завтраки в дорогу. Что надо проверить, хватает ли стирального порошка, не закончился ли кофе для гостей. Что кухонная посудомойка опять начала барахлить — звук у неё такой, будто кто-то там пытается выбраться наружу.

В голове — список дел своих и вообще всего, что касается базы. Сдать бельё в прачечную, подшить штору в третьем номере, обновить посты в соцсетях, чтобы база не теряла активность. Заодно написать гостям, кто бронировал даты на конец месяца, подтвердить заезд. Всё мелочи, но без них тут всё рассыплется, как карточный домик.

Где-то на кухне смеются девчонки из персонала — моют посуду, спорят, кто завтра будет вставать в шесть. Пахнет свежим хлебом, и этот запах делает вечер ещё спокойнее.

Я ловлю себя на мысли, что люблю эти часы. Когда все на виду, но никто не требует внимания. Когда дела не давят, а просто ждут своего времени. Когда можно позволить себе пару минут просто сидеть, смотреть на горы и слушать, как ветер треплет деревья над верандой.

И всё же где-то глубоко, под этим слоем привычной рутины, живёт другое чувство — странная, тихая тревога. Как будто вместе с уходом гостей база на время останется без защитного шума, и придётся снова столкнуться лицом к лицу с тем, от чего я всё это время прячусь — с самим Эрланом.

— Папа! — визг Саи взрывает спокойствие вечера, будто кто-то бросил камень в гладь воды. Девочка слетает с крыльца, не чувствуя ступеней под ногами. Я поднимаю голову от планшета и щурюсь на звук мотора. Въезжает тёмный внедорожник — чужой, не из тех, что стоят на стоянке базы. Пыль клубится за ним, солнце цепляется за капот.

Я встаю, машинально вытирая руки о шорты. Сая уже несётся к машине, как будто чувствует, что там — он. Хотя у меня сомнения. Но дверца распахивается, и из неё выходит Эрлан. Высокий, в чёрной футболке, с усталым лицом и всё тем же спокойствием, которое почему-то действует на меня, как разряд тока. Он подхватывает дочь, подкидывает в воздух, ловит. Сая хохочет, звонко, искренне — так смеются только дети, у которых мир пока не раскрошен.

Я невольно улыбаюсь, но улыбка быстро гаснет. Со стороны водителя выходит мужчина. Незнакомый, но отнюдь не случайный. Движется уверенно, как человек, который знает, куда пришёл и зачем. Сая на миг замирает, как будто что-то вспоминает, потом протягивает к нему руки. Он берёт её легко, будто делал это сотню раз, усаживает на руку, и девочка, не задумываясь, прижимается к нему щекой.

Меня будто пронзает током. Что-то в их жестах — в естественности, в том, как Сая держит его за воротник — вызывает тревогу. Как будто передо мной чужой кусочек их жизни, в который я не должна заглядывать. Эрлан идёт рядом, чуть наклонив голову, что-то говорит мужчине, и тот кивает. Они оба выглядят так, будто возвращаются домой.