— Понимаешь, — произносит он после короткой паузы, — моя семья… непростая. Там всё как в старой династии — запутанные связи, холодные отношения, иерархия, где каждый должен знать своё место. Если ты нарушаешь порядок — тебя ломают.

Он смотрит на меня внимательно, будто решает, стоит ли говорить дальше. А я мысленно ужасаюсь. Казалось, что на дворе давно современный мир, давно все уже упрощено, однако в некоторых семьях до сих пор сохраняются старые традиции.

— У деда были на меня большие планы. Я же посмел ослушаться. За это он отправил меня на базу — «доказывать свою состоятельность», как он выразился.

— Дед? — переспрашиваю, не скрывая растерянности. — Кажется, без сто грамм в твоей семейной саге не разобраться.

— Тебе и не нужно разбираться, — тихо отвечает. — Я давно выбрал позицию держаться подальше. Это единственный способ остаться собой.

Я смотрю на него и чувствую, как воздух между нами сгущается. Он говорит спокойно, но в каждом слове слышится не просто усталость — боль человека, которого когда-то предали те, кто должен был быть домом.

— Но ты же всё равно общаешься с ними? — шепчу.

— Да. — Его голос становится мягче. — Сая не обделена вниманием, она знает своих родственников. Я просто... не даю им вмешиваться в мою жизнь. Больше — никогда.

Он смотрит на меня, и в его взгляде — холодная решимость, будто он давал себе эту клятву уже не раз. И в этот момент я понимаю: от своих он не сбежал. Он выжил среди них. И, возможно, именно это делает его таким сильным, но с трещиной внутри.

— И знаешь, я, в отличие от братьев, буду посвободнее в выборе чего бы это ни касалось. Никто не заставит меня жить по чужим сценариям, — в голосе Эрлана звенит сталь, но в глазах пляшет хищный огонь. — Ни «надо», ни «долг», ни «обязан». Я давно выбрал, как хочу жить. Поэтому… — он ухмыляется, и в этой ухмылке столько самоуверенности, что у меня внутри всё сжимается.

Прежде чем я успеваю что-то сказать, Эрлан хватает меня за ногу, резко тянет к себе, и я с глухим выдохом оказываюсь под ним. Его вес придавливает, дыхание сбивается, но я даже не пытаюсь выбраться. Мне нравится это ощущение — быть полностью под ним, чувствовать, как каждый его вдох прожигает мою кожу, ощущать каждую мышцу под ладонями.

— Я могу тебя любить без оглядки, — шепчет в губы, и прежде чем я успеваю осознать смысл сказанного, его рот накрывает мой.

Поцелуй не нежность, а вторжение, требовательное, хищное. Он будто хочет доказать — себе, мне, миру — что способен удержать. А я отвечаю с той же жадностью, цепляясь за него, будто от этого зависит, сколько я ещё смогу дышать. Мы будто вязнем в одном и том же — в чувстве, которое слишком сильное, чтобы быть безопасным.

Я тону в его дыхании, в его руках, в этой безумной тяге, но где-то внутри, под всеми этими слоями желания, шевелится мысль — мелкая, как заноза, но невыносимо болезненная. Это не навсегда. Я не позволяю себе забыть, что я — временная здесь. Что он — глава этой горной базы, а я — человек, который просто искал тишину, пока не научится снова дышать.

База — не дом. Это передышка. Временная станция между прошлым и будущим. А в прошлом у меня не точка. Там многоточие и оно жжёт изнутри, напоминая, что за этим «сейчас» обязательно последует «потом». И всё же я цепляюсь за это мгновение. За его тяжесть, за тепло его тела, за вкус, который пахнет свободой. Потому что, может, только здесь, в этой глуши, можно позволить себе быть слабой. Или по-настоящему живой.

— А чего не на Камчатку? — голос Миланы, как мед, ленивый и сладкий. Таким тоном обычно говорят о новой помаде, а не о сломанной жизни. Ни тени сомнения. Ни секунды на мысли. Она будто смакует каждый звук, наслаждаясь своей ролью палача в шелковых перчатках.

Я вдруг замечаю, что дрожу. Меня колотит изнутри, чашка в руках выдает мелкую, предательскую дрожь. Вибрация идет из самой глубины, горячий чай не согревает, а лишь обжигает пальцы, будто касаюсь раскаленного металла.

— Уехала туда, куда был билет, — звук моего голоса кажется мне чужим, и я ненавижу эту робость, сжимающую горло. Внутри все обрывается, будто проваливаюсь в пустоту.

Милана вальяжно опирается бедром о перила, и в этой позе — вся ее суть. Она здесь хозяйка, а я — незваная гостья в собственном прошлом. Ее взгляд пуст. Абсолютно. В нем никогда не было ни тепла, ни сочувствия. Лишь та самая, знакомая до тошноты снисходительность, от которой когда-то немело все тело.

Воспоминания накатывают тяжелой, соленой волной. Прошлое ломится в запертую дверь, давит на плечо, пытаясь вышибить ее и ворваться в мое настоящее. Я чувствую, как стены, которые я так долго выстраивала, трещат по швам.

— Тоха искал тебя, — Милана бросает эту фразу, как ученый, наблюдающий за судорогами подопытного животного.

Ей нужна моя реакция. От этого имени по-прежнему ноет под ребрами. Тупая, призрачная боль, будто от старой раны, которая заныла к дождю. Хочется развернуться, уйти и запереться в комнате, как подросток, спасающийся от травли.

— Я думаю, он максимум поинтересовался пару дней, где я, а потом нашел себе занятие, — говорю, встречая ее взгляд. Глаза в глаза.

— А что если ты ошибаешься?

— Сомневаюсь, — фыркаю, усмехнувшись.

— Не драматизируй, Наташ. Ты исчезла без слова. Мы думали, тебе нужно время.

Мне нужно время? Мне нужно… время?

Говорить о том, что он меня заменил, бессмысленно. Мы обе знаем, что это так. Мой бывший изменял, а они с мужем прикрывали, потому что Тохе было выгодно оставаться со мной. Со мной, пока я была на вершине. Всем всегда выгодно, когда ты на вершине.

— А что, если ты ошибаешься?

— Сомневаюсь, — фыркаю я с короткой, сухой усмешкой.

— Не драматизируй, Наташ. Ты исчезла без слова. Мы думали, тебе нужно время.

Мне нужно время? Повторяю про себя, и горло сжимает спазм. Мне нужно было, чтобы вы все провалились сквозь землю. Воздух становится густым, как сироп, дышать трудно.

— Спасибо за заботу, — говорю, и губы растягиваются в неподвижную, вежливую улыбку.

Я стискиваю зубы так, что челюсти сводит. Пальцы непроизвольно сжимаются вокруг чашки, и мне дико хочется швырнуть ее вместе с содержимым прямо в Милану. Но даже этот истеричный взрыв не передаст и десятой доли того, что я чувствовала. Ощущение себя выброшенным и ни на что не годным хламом после всей правды. Тогда, когда все стало известно о Тохе и его изменах, я не просто оказалась преданной — меня уничтожили по капле: мою гордость, мои надежды, мою веру в людей.

Самое трудное — принять, что человек, которого ты считала любовью всей жизни, просто не видел тебя в своем будущем. Вообще. Никогда. А я? Я свято верила, что это любовь, и готова была прощать все. Вытирали об меня ноги — я находила оправдание. Помыкали мной — я называла это заботой. Мои победы высмеивали, но с удовольствием грели руки у моего успеха, когда он приносил деньги. Я закрывала глаза на ложь, на унижения, на насмешки в полголоса, потому что выбирала веру. Верила, что любовь — это когда терпишь и меняешься ради другого. Оказалось — я просто теряла себя по частям.

Моральное насилие — это не крик и синяки, это тонкие иглы: «Ты не права», «Ты слишком эмоциональна», «Кому ты нужна со своими амбициями», — и это съедает изнутри. Я закрывала глаза, потому что были контракты, потому что было «чуть-чуть терпения» и обещания, что завтра всё будет иначе. А завтра оказывалось утром того же дня, когда я опять ломалась об его холодность.

Теперь я понимаю: прощать — не значит растворяться. Прощать — значит поставить точку, не подпускать назад. Мне не понадобятся извинения того, кто не замечал моего сердца. Я уже не та, кто кричит «простите меня». Я злюсь. Я держусь. И, чёрт возьми, я живу дальше — своими правилами, своими выборами и с памятью, которая больше не даст мне снова отдать себя тем, кто не умеет любить всерьёз.