Сейчас он в центре небольшого кружка, размахивает руками, и я слышу обрывки: «…да я ее просто вытянул, она же ничего не понимала в продвижении…». Речь, конечно, обо мне. О том, как он «создавал» мой бренд.

Меня будто толкает что-то изнутри. Не ярость, а холодная, кристальная ясность. Я ставлю бокал на ближайший столик и иду сквозь толпу. Люди расступаются — мое молчаливое шествие нарушает ритм их фальшивого веселья.

Он оборачивается, чувствуя внимание. Его улыбка становится даже шире, такой же сладкой и липкой, как всегда. Он думает, я пришла играть по его правилам.

— Натка, дорогая… — тянет он руку, чтобы приобнять.

— Не называй меня так, — говорю я ровно, останавливаясь в шаге. Мой голос негромкий, но он режет гул болтовни. Я схватываю у проходящего официанта бокал и поднимаю его, не для тоста, а как знак, привлекающий внимание. Камеры, уже наведенные на него, плавно переходят на меня. Идеальный кадр. Идеальная сцена для финала.

— Пока ты тут рассказываешь, как строил мой блог, давай начистоту, — мой голос звучит теперь на всю зону, звеняще четко. — Ты в нем жил. В буквальном смысле. Моя ипотека, мои деньги на твои «стартапы», мои гонорары за твои же «дельные советы». Я тащила на себе и контент, и быт, а ты… ты тащил только свой имидж милашки, который всем здесь так нравится.

Антон бледнеет, но улыбка застыла, как маска. В толпе кто-то сдержанно хихикает. Они любят драму, особенно чужую.

— И да, про измены, — продолжаю я, обводя взглядом круг. Вижу знакомые лица — девочек, которые ловили его «заинтересованный» взгляд, парней, которые покрывали его, потому что «мужики же». — Уверена, больше половины из вас уже в курсе, какой Антон удалец. Для остальных объявляю: изменял он много, постоянно и с кем попало. Был милым и любящим ровно до щелчка выключенной камеры. А потом включался режим поиска следующей… выгодной опции.

Тишина становится плотной, почти осязаемой. Антон шипит на ухо, держит улыбку, его маска трескается, обнажая злость:

— Ты совсем ахренела?

— Нет, я просто выздоровела, — отвечаю я спокойно и вновь обращаю взгляд на толпу, затаившей дыхание. Все смотрят с любопытством и страхом, ведь никто не хочет оказаться следующим в разоблачении. Так же вижу, как многие жаждут запостить скандал и быть первыми.

— Кто жаждет его прибрать к рукам — милости прошу. Только учтите: он милашка и очаровашка, пока вы ему выгодны. Пока у вас есть деньги, связи или хотя бы видная съемная квартира. Как только выгода кончится, он пойдет искать дальше. Но не расстанется с вами до последнего — ему же нужно куда-то возвращаться, пока не устаканится жизнь с новой пассией. Проверено на себе.

Ставлю бокал на стол с тихим, но отчетливым стуком. Звук ставит точку.

— Спектакль окончен. Всем спасибо, все свободны.

Разворачиваюсь и иду к выходу, оставляя за спиной гробовую тишину, которая вот-вот взорвется пересудами. По спине ползет десяток взглядов — шокированных, восхищенных, ненавидящих. Мне все равно. Плевать на этот картонный мир. Я только что погасила в нем свет.

Забавно. Вся моя жизнь теперь аккуратно утрамбована в два чемодана. Раньше мне казалось, что для переезда понадобится как минимум грузовик, если не целый контейнер. Я вытряхнула каждый ящик, каждый шкаф, и оказалось, что львиная доля вещей — это просто пыль из прошлого. Хлам, который таскала за собой, как улитка свой домик. Многое продала за символические суммы, лишь бы забрали. Кое-что отдала знакомым, которые после того скандала на мероприятии вдруг проявили жгучий интерес к моей персоне. Они приходили за хлебом и зрелищами, жаждали подробностей, пикантных деталей про Антона. Уходили разочарованными — обсуждать его и нашу жизнь я категорически отказываюсь. О настоящем, а уж о будущем — и подавно молчу.

Ирония ситуации в том, что я, пряча концы в воду, прекрасно понимаю — это ненадолго. Рано или поздно, благодаря легкой руке бывшего и «верных» друзей вроде Миланы и Роберта, народ всё-таки выяснит, куда я смоталась и где осела. Социальные сети — штука коварная, а у любопытства — длинные щупальца.

И вот эта мысль вызывает не страх разоблачения как таковой, а холодок совсем другого свойства. Этот холодок скользит по позвоночнику, когда я представляю, что будет, когда новость докатится до Эрлана. Я надеюсь успеть поговорить с ним самой, честно и прямо, прежде чем он узнает всё из сплетен в искаженном виде. Надеюсь, что он будет готов к тому, что на наше тихое убежище на какое-то время обрушится пристальное, назойливое внимание со стороны. К вездесущим камерам, к наводящим вопросам, к попыткам влезть в нашу жизнь.

Но под этой надеждой клокочет страх. Глухой, знакомый. Вдруг он снова замкнется? Вдруг посмотрит на меня тем ледяным, отстраненным взглядом и скажет, что не потерпит этого цирка на своей территории? Что база — его крепость, а не поле для чужих скандалов. Что он не готов снова выставлять свою жизнь и жизнь дочери на всеобщее обозрение. И этот страх тяжелее двух чемоданов. Потому что в них — только вещи. А в этом страхе — будущее, которое я так отчаянно хочу сохранить, но которое все еще кажется хрупким, как первый лед.

В приложении одним уверенным движением покупаю билет на самый ближайший рейс. Следующий шаг — звонок риелтору. Сообщаю, что квартира будет свободна к завтрашнему утру. В его голосе слышу искреннее удивление, смешанное с профессиональной радостью. Наверное, это самая стремительная сделка в его практике. Что ж, пусть это будет его маленькая победа. Для меня же это не сделка, а хирургическая операция. Ампутация.

Стою и смотрю на свои бывшие квадратные метры. Ожидаю приступа ностальгии, щемящей боли расставания с «гнездом». Но внутри — тишина. Просто пустота. И я понимаю: скучать не буду. Совершенно. Оказывается, я здесь никогда и не жила по-настоящему. Не оседала, не пускала корни. Поэтому корни, когда их выдирают, не хрустят. Они просто отсутствуют. Чувствую легкую, размытую грусть, но она знакомая — как легкий озноб перед дорогой, когда одно дело завершено, а впереди маячится новая, неизвестная, безумно страшная и оттого невероятно интересная жизнь.

Уверена, все мои бывшие «доброжелатели» и знакомые уже тихо, а некоторые и громко, считают меня законченной самодуркой. Так, с плеча, обрывать все связи, продавать жилье и сжигать мосты. Картина маслом: истеричка в стиле «все брошу и уеду в горы». Чего скрывать, я и сама порой ловлю себя на этой мысли. Что я, мол, дурёха, так лихо меняю всю налаженную, пусть и гнилую, жизнь ради человека, с которым пока ничего не ясно. Даже если были признания и планы на будущее — кто даст гарантию? Жизнь, особенно моя, научила, что гарантий не дает никто и никогда.

Но вот эта самая мысль — о гарантиях — теперь вызывает во мне не паралич, а странное, ироничное спокойствие. Раньше я искала стопроцентные гарантии в отношениях, а находила стопроцентное вранье. Сейчас я не ищу гарантий. Я делаю выбор. Свой, взрослый, неидеальный и страшный выбор. И в этом выборе есть дикая, первобытная правота.

После всех провалов, унижений и потерь себя самое время поверить, что следующие события и люди в твоей жизни — это не случайность, не лотерея, а то, что ты наконец-то заслуживаешь. Не как награду за страдания, а как законный результат того, что ты перестал терпеть дерьмо и начал уважать себя. Эрлан и все, что с ним связано, — это не приз за выигранную битву с Антоном. Это другая страна. Страна, куда я просто наконец-то решила купить билет.

Я надеюсь. Я крепко-накрепко надеюсь, что мы с ним, два обожженных, подозрительных и уставших человека, не ошиблись друг в друге. Что наше прошлое, которое нас так жестоко проучило, станет не якорем, а самым толстым томом инструкции «как делать не надо». Наученные чужими и своими ошибками, мы, возможно, сумеем не повторяться. А если и сумеем, то попробуем сделать это менее болезненно и с чувством юмора. Ирония, в конце концов, — лучшая броня. И я полна решимости ее не снимать.