Утро встречает меня ярким, наглым солнцем, будто оно в курсе моих планов. Я стою у подъезда с двумя чемоданами — вся моя жизнь в этой нехитрой поклаже. Нетерпеливо жду риелтора, а меня ждет таксист с видом философа, созерцающего тщету человеческой суеты. Притопываю ногой, поглядываю на часы. Наконец, во двор заезжает иномарка, и из нее появляется слегка сонный, но уже с профессиональной, натренированной улыбкой риелтор. Обмениваемся деловыми кивками. Я вручаю ему ключи — маленькие, холодные кусочки металла, которые больше не отпирают ничего в моей жизни. Документы давно оформлены, деньги лежат на счету. Слушаю его стандартные пожелания удачи на новом месте, киваю и с легким сердцем погружаюсь в салон такси.

Машина трогается, и мой старый район начинает уплывать за окном. И тут меня накрывает. Острое, физическое желание написать Эрлану. Рука сама тянется к телефону. Я включаю экран, и он слепит меня в полумраке салона. Мы не переписывались все это время. Казалось, это правильно — дать друг другу тишину, не растревожить заживающие швы бесполезными словами и тщетной надеждой.

Сейчас эта тишина кажется звенящей и невыносимой. Пальцы зависают над клавиатурой. Пишу на эмоциях: «Не выдержала, скучаю, лечу, встретишь?» Стираю. Звучит как отчаянный вопль. Пытаюсь снова, официально и сухо: «Прилетаю рейсом таким-то, номер такой-то.» Стираю. Это похоже на деловую телеграмму партнеру.

Вздыхаю и прижимаю лоб к прохладному стеклу. Во мне бурлит целый океан слов для него — объяснения, сомнения, надежды, смешные подробности продажи квартиры, страх перед этим шагом. Но как упаковать этот океан в одно сообщение? Как сказать главное, не расплескав его?

В конце концов, усталость от собственных метаний берет верх. Я просто набираю два слова. Все, что есть суть. «Лечу домой».

И сразу же, почти в панике, гашу экран, переворачиваю телефон вверх дном. Боюсь. Боюсь увидеть пустоту. Боюсь увидеть вопрос. Боюсь, что это «домой» прозвучит для него нагло и преждевременно.

Считаю про себя до пяти. Потом до десяти. Дыхание сбивается. Не выдерживаю. Осторожно, будто разминирую бомбу, снимаю блокировку.

Экран вспыхивает. И там, в строке уведомлений, всего одно слово. Одно-единственное, короткое, как выдох.

«Жду»

Губы сами растягиваются в широкую, дурацкую, счастливую улыбку, которую я не в силах сдержать. Всего одно слово. А мир за окном такси вдруг перестает быть просто дорогой в аэропорт. Он становится путем. Ярким, четким, вымощенным этим коротким словом. Он ждет. Значит, это и правда домой.

Аэропорт. Забираю багаж, и накатывает легкое, но отчетливое чувство дежавю. Та же суета, те же звуки, тот же путь к зоне прилета. Все будто повторяется, как в первый раз. Вот только разница — колоссальная. Тогда я выходила в незнакомый мир, не зная, что меня ждет за стеклянными дверями. Встреча с угрюмым, замкнутым мужчиной казалась просто началом новой работы. Сейчас я знаю. Я точно знаю, что он мне улыбнется.

И когда я появляюсь в зале, я сразу вижу его. Он стоит, как маяк в людском потоке. И я улыбаюсь так широко, что чувствую, как по щекам, вопреки всем моим обещаниям себе сохранять лицо, текут предательские, теплые слезы. Он замечает меня. Его взгляд цепляется, и он начинает двигаться. Не идет — рассекает толпу, как ледокол, не обращая внимания ни на кого. Просто плывет ко мне.

И вот он уже здесь. Его руки сгребают меня в охапку, прижимают к груди так крепко, что на секунду перехватывает дыхание. Я тону в его объятиях, прижимаюсь щекой к куртке, и сквозь ткань слышу гулкий, частый стук его сердца. Оно бьется в такт моему.

— Это были самые долгие четыре часа в моей жизни, — слышу я его тихий голос где-то над макушкой. В нем нет иронии, только чистая, обнаженная правда.

Я слегка отстраняюсь, чтобы увидеть его лицо. Смотрю в его карие глаза — теперь они теплые, без единой льдинки — и млею. Млею от этой редкой, такой ценной улыбки, которая трогает уголки губ и лучиками расходится вокруг глаз. И от понимания, простого и ясного: он рад мне так же безудержно, как я ему.

— Ты скучал? — задаю я дурацкий, очевидный вопрос, пока он, не отпуская моей руки, слегка оттаскивает нас в сторону, к стене, подальше от основного потока.

— Хочешь узнать, как сильно? — спрашивает он серьезно, без единого намека на шутку в голосе. Но в его глазах пляшут те самые чертики, знакомые и манящие. И я понимаю — все мои предположения верны. Сегодня мне точно обеспечена бессонная ночь. И от этой мысли по спине пробегает сладкая дрожь.

— Думаю, что догадываюсь, — отвечаю я, но вынуждена все же выскользнуть из его объятий. Здравый смысл и этикет диктуют свои правила, да и поток людей не ослабевает. Внутри все переворачивается от желания просто притянуть его к себе и забыть обо всем на свете, но мы же цивилизованные люди. Пока что.

Он берет оба моих чемодана — легко, как будто они пустые. Я иду рядом, и мы постоянно переглядываемся, словно проверяя: это правда ты? И снова улыбаемся — глупо, беззаботно, по-дурацки счастливо.

— Как думаешь, багаж весь в золотых слитках? — не удерживаюсь от шутки, кивая на чемоданы в его руках.

— Серьезно? — темные брови приподнимаются, а вопрос задан невозмутимой серьезностью. — Тогда ты прикроем базу и будем просто жить да поживать.

Я смеюсь, толкаю его плечом, и он отвечает легким толчком в ответ. Это наше танго — подтрунивание, за которым прячется слишком много нежности, чтобы вывалить ее здесь, при всех. Страхи, которые грызли меня в самолете, растворяются в этом простом совместном шаге, в этих украдкой брошенных взглядах. Они остались просто страхами. А реальность — вот она. Он здесь. И мы собираемся домой.

В машине наступает та самая, чуть тягучая тишина, которая располагает к разговору. Дорога до базы займет два часа — времени хватит, чтобы разложить все карты на столе и рассказать о своих чувствах. Настоящие карты, без блефа. От волнения меня слегка трясет, и я машинально прижимаю ладони к коленям.

Эрлан замечает мою дрожь. Его взгляд скользит по мне, он молча прибавляет температуру в салоне, думая, что мне холодно. Этот простой, заботливый жест заставляет сердце сжаться еще сильнее. Любовь — не в громких словах, а в жестах заботы.

— Мне не холодно, — говорю я тихо, ловя его взгляд в зеркале заднего вида. — Просто… Мне нужно кое-что сказать. Обсудить.

— Я слушаю, — его голос спокоен, но в нем нет отстраненности. Он весь — внимание.

Я делаю глубокий вдох, собирая мысли в кучу. Начинаю с самого яркого — с вечеринки. Рассказываю про зал, полный лицемерия, про камеры, про то, как Антон рассказывал, как «создавал» меня. И про то, как я разбила этот спектакль вдребезги, вывалив всем правду — про измены, про жизнь за мой счет, про все.

— Я поставила точку. Очень публично и очень громко, — заканчиваю я, глядя на мелькающие за окном деревья. — И теперь… теперь нам, вероятно, придется какое-то время потерпеть. Пристальное внимание. Бывшие «друзья», коллеги, папарацци от блогерства. Могут быть звонки, могут быть настойчивые визиты на базу. Мне жаль, что я могу принести с собой этот цирк. Но… — я поворачиваюсь к нему, и слова выходят твердыми, как клятва. — Я теперь не намерена уходить.

Он молчит несколько секунд, лишь его пальцы слегка постукивают по рулю. Потом он кивает, один раз, коротко и решительно.

— Я тоже не намерен отпускать, — говорит он просто. — А толпа меня не пугает. Как только ты приедешь, я просто на время отправлю Саю к Лизе.

Я замираю, удивленная. Он говорит об этом так же спокойно, как о планах на завтра. Мне казалось, что бывшая жена вычеркнута из жизни малышки.

— Я заплатил ей, — продолжает он, и в его голосе впервые слышится что-то тяжелое, неизгладимое. — Но… не хватает духа полностью лишить дочь матери. Пусть кривая, косая, эгоистичная — но мать. Единственное, что есть условия. Лиза не будет появляться на базе. Никогда. Будет отчитываться о каждой встрече. Иначе следующая выходка, подобная прошлой, повлечет за собой лишение прав. Эрен поможет реализовать эту угрозу на все сто.