— Ты должен его уговорить! Эрен! — её голос срывается, в нём слышна боль, неумело спрятанная за напором.

Эрен медленно поворачивает голову. В его глазах нет ничего, кроме холодного презрения.

— Вы знаете, — произносит он глухо, ровно, будто каждое слово выверено, — что не имеете права видеть Эльхана. Вы сами от него отказались. Официально. Так какие теперь требования?

Он делает шаг вперёд, в голосе начинает звенеть ярость, от которой воздух будто сжимается.

— Внезапно проснулись материнские чувства? — рявкает он, и это уже не слова — удар.

Все вокруг вздрагивают. Лиза нервно моргает, женщина бледнеет, Эрлан лишь замирает, будто готов в любой момент схватить брата за руку. Эрен выдыхает, медленно, тяжело. Секунда — и он снова будто из мрамора. Ни одной эмоции. Только тишина и гул крови в ушах. Женщина делает шаг назад, словно действительно получила пощечину. Её глаза блестят — не то от слёз, не то от злости.

— Ты не имеешь права так со мной говорить, — шепчет она, едва сдерживая дрожь в голосе. Эрен криво усмехается.

— Не имею? — тихо, почти ласково, но от этой ласки хочется спрятаться. — Вы давно лишились права называться матерью. Так с какой стати я должен подбирать слова?

Тишина падает на всех, как тяжелое покрывало. Даже ветер, кажется, стих. И только где-то в темноте, за домом, собака тревожно лает.

Я уже жалею, что не ушла тогда, когда Лиза незаметно кивком велела ретироваться. Судя по ее побледневшему лицу, она и сама теперь бы с радостью исчезла, только поздно. Мы обе стоим посреди чужой драмы, и воздух вокруг словно становится гуще, тяжелее. Напряжение висит, как грозовая туча перед разрядом.

— Если с Эльханом что-то случится… если он умрёт… — женщина вдруг срывается, голос с хрипом, с отчаянным надрывом, будто кто-то вырвал у неё последние силы. Она бьёт себя кулаком по груди, чуть не заваливается вперёд, из её горла вырывается жалобный, почти животный вой. — Это всё будет на вашей совести!

Я вздрагиваю. Даже Лиза морщится, будто от громкого хлопка. Но братья остаются неподвижны, как два камня. Эрлан — с ледяным выражением лица, без малейшего намёка на сочувствие. Эрен — с тем же холодом в глазах, что может обжечь сильнее, чем крик.

Женщина обессиленно оседает на ближайшее кресло, цепляется за подлокотники, будто за якорь. Слёзы не катятся, они где-то внутри, замерли на границе гордости и боли. Она смотрит на Эрлана, умоляюще, с вызовом, с болью, а он будто не видит. Даже не моргает.

Сцена до невозможности театральная, но от этого не легче. Наоборот, становится не по себе. Кажется, я стою слишком близко к чему-то, что лучше бы не видеть.

У меня мелькает догадка, и сердце делает неловкий рывок. Эльхан… значит, ещё один брат? Ещё один сын этой женщины? Тогда кто же она для них всех — мать, проклятье, причина их холодной войны?

Я ловлю на себе взгляд Эрена — мимолётный, острый, как лезвие. И понимаю, что видела слишком много. Лиза сжимает свои руки и взглядом мечется по всей веранде, словно потерялась. И в тот момент я точно понимаю: эта семья — не просто сложная. Она взрывоопасная. И если Эльхан действительно на грани смерти… то вместе с ним что-то умрёт и в этих людях.

— Почему при нашем разговоре посторонний? — ледяным тоном бросает женщина, резко выпрямляясь. Взгляд — тяжелый, надменный, как у человека, привыкшего видеть перед собой только тех, кто склоняет голову и кто ей нужен. Её глаза останавливаются на мне, и в них читается всё: раздражение, презрение, непонимание, как я вообще посмела находиться здесь. Я инстинктивно хочу сделать шаг назад, но замираю.

— Это администратор базы, она… — торопится вставить Лиза, голос у неё сладкий, но с подковыркой.

— Это моя правая и левая рука, — голос Эрлана режет воздух, как хлыст. Он не повышает тон, но каждое слово звучит так, будто в нём сталь. — Без неё я калека.

Воздух густеет. Молчание. Все трое — Лиза, его мать и Эрен — синхронно переводят взгляд на него. Я тоже смотрю, не веря своим ушам. Это признание очень неожиданно и вообще не в стиле этого горца. Мои впечатления о нем неверные? Лиза первая приходит в себя.

— Интересное у тебя определение для персонала, — ядовито замечает она, взглядом будто режет меня пополам. — Теперь, видимо, у нас не просто администратор, а особа, без которой ты жить не можешь?

— Лиза, — Эрлан произносит её имя тихо, но в этом «тихо» скрыт приговор. — Если хочешь выяснять отношения, выбирай время и место. Не перед людьми, которых ты считаешь «персоналом».

Лиза прикусывает губу. Но мать Эрлана подхватывает:

— И всё же, сынок, это неуважительно — обсуждать семейные вопросы при посторонних. Женщина должна знать своё место.

По мне знатно проходятся — с улыбками, в которых больше яда, чем в словах. Каждая фраза, будто специально подточена под то, чтобы задеть, сделать больно, ткнуть в больное место. Я чувствую, как внутри всё закипает — хочется съязвить, бросить что-то колкое, чтобы поставить этих дам на место, показать, что не я здесь прислуга, не я пришла с протянутой рукой. Знаю, как умею жалить словами, и в другой ситуации давно бы уже отчихвостила их обеих, показала, где раки зимуют.

Но сейчас язык будто прилипает к нёбу. Я стою перед ними и не понимаю, что правильно — огрызнуться или промолчать. От их тонких усмешек меня будто бросает в дрожь. Каждая их фраза как пощёчина. Я хочу ответить, но где-то глубоко внутри щёлкает инстинкт самосохранения. Это не тот бой, где нужно выигрывать словами.

Холодок пробегает по спине, мурашки поднимаются до затылка. Я почти физически чувствую себя голой под их взглядами. Они будто видят всё — мои слабости, неуверенность, даже то, что я сама о себе стараюсь не замечать.

Хочется исчезнуть, раствориться, не быть здесь, где меня оценивают и судят, словно я вещь без права голоса. Сжимаю пальцы, ногти впиваются в ладони. Глотаю раздражение, делая вид, что всё под контролем.

И именно в этот момент Эрлан поворачивается к матери. Его движение резкое, будто удар ножом по натянутому канату. Его взгляд, как стена, за которую я внезапно оказываюсь спрятана. И этот контраст — между их холодом и его уверенностью — выбивает из колеи сильнее, чем все их колкости вместе взятые.

— Женщина знает своё место, если рядом с ней мужчина не забывает о своём, — бросает он сухо. — А здесь все знают, где чьё место.

Мать моргает. Лиза опускает глаза, будто по лицу ударили. Эрен чуть приподнимает бровь, и в его взгляде мелькает редкое, почти невидимое одобрение. Стою и не дышу. Внутри щёлкает, словно защёлка, которую только что открыли изнутри.

Первый раз за всё время я чувствую, что он не просто защищает меня как сотрудницу. Нет, в его голосе нечто большее. Что-то, что не нуждается в объяснениях. Он видит меня. И не стыдится этого ни перед кем.

— Наташа, — спокойно произносит он, не оборачиваясь к остальным. — Проверь, чтобы им приготовили ужин, комнаты. Потом можешь идти отдыхать.

Я киваю, чувствуя, как в груди поднимается горячая волна — смесь благодарности, смущения и чего-то, что я стараюсь не называть. Поворачиваюсь к выходу и, уходя, чувствую на себе взгляд — острый, прожигающий, не Лизы, не его матери, а его. И у меня мурашки.

Пролистываю ленту соцсетей, пальцы скользят по экрану, а мозг отказывается отключаться. Сна ни в одном глазу. Всё внутри крутится, как сломанный вентилятор — шумно и бесполезно. События вечера, словно кто-то нажал «повтор», снова и снова всплывают перед глазами.

Эрен — ледяной, как будто ему вены вместо крови заливают жидким металлом. Его мать — женщина, от которой веет слишком ухоженной болью и выученной жалостью. Эрлан… будто держится на пределе, но старается не выдать. Я не понимаю их. Ни одного из них. Почему оба так отстранённы от матери? Почему в её голосе — шантаж, а не материнство? И кто вообще этот несчастный Эльхан, о котором все говорят, как о призраке?