Эрлан поднимает голову, и наши взгляды сталкиваются. В моём — откровенное желание, и он это мгновенно считывает. Щёлк — и он уже встаёт, рывком поднимая меня с собой. Его пальцы зарываются в мои волосы, губы властно накрывают мои. Я не сопротивляюсь, наоборот, открываюсь, тону в этом поцелуе, в его грубости, в его жадности. Мир исчезает. Есть только он и огонь, от которого хочется сгореть.

Его руки скользят по моим плечам, спускаются ниже, и я не останавливаю. Сама тянусь, рву пуговицы его рубашки, прижимаюсь губами к горячей коже. Пахнет им — резким, мужским, лишающим разума. Эрлан расстегивает пуговицы на моем платье, обхватывает ладонями груди в бюстгальтере.

— Наташа, — глухо произносит он, почти рычит. — Сейчас лучше не играть со мной.

— А я и не играю, — шепчу, глядя прямо в глаза. — Я хочу тебя.

— Хочешь? — его усмешка тёмная, хищная. — Вот только я не привык делить.

Вместо ответа я улыбаюсь, будто бросаю вызов. Он резко отстраняется, я едва успеваю устоять на ногах, настолько резко Эрлан отстраняется. Тяжело дыша, быстро, будто только и занимается по жизни, что застегивает мелкие пуговицы на женской одежде, застегивает мое платье.

— Пока никто не увидел.

— А куда мы идём? — спрашиваю спокойно, но в груди сердце колотится, будто вырвется.

— А ты как думаешь? — его взгляд обжигает, и становится ясно: если я соглашусь, дороги назад не будет. Волна желания накрывает, но вместе с ней — упрямство. Я застёгиваю последние пуговицы сама и выпрямляюсь.

— Я передумала.

Он прищуривается, в голосе появляется опасная нотка:

— Думаешь, можешь так просто зажечь и уйти?

— Это моё право, — смотрю прямо ему в глаза. — Женщина всегда имеет право передумать.

— А если я решу, что твоё "нет" меня не остановит? — его слова звучат глухо, почти угрожающе.

— Тогда у тебя останется выбор — стать насильником, — выпаливаю, не мигая. Эрлан медленно выдыхает, уголки губ дрожат, но в этой усмешке нет радости.

— Позовешь на помощь, если начну насиловать?

— Нет, я этого не сделаю, но помни, что не все женщины моей профессии шлюхи! — в голосе дрожит обида, которую хочется заглушить. Взгляд Эрлан хоть и полыхает тихой яростью, в нем ясно читается, что он по-прежнему хочет меня до трясучки.

— Еще скажи, что девственница! — издевательски тянет Эрлан, я вскидываю голову, соображая, что ему ответить, как вдруг воздух разрезает женский голос, мягкий, но уверенный:

— Эрлан?

Пауза. Та самая мучительная пауза, когда нужно хоть как-то привести мысли в порядок и перевести дыхание. Мы с Эрланом одновременно оборачиваемся. И в следующий миг меня будто бьют в солнечное сплетение.

В дверях стоит женщина. Красивая до боли. Ухоженная, с идеальными, как на рекламной картинке, волосами и той прямой осанкой, которой не добьёшься никакими тренировками — это врождённое, это привычка держать голову выше других.

Я моргаю, сомневаясь в её реальности. Слишком ошеломляюще красива. Слишком уверенная. Слишком «не из нашего мира».

И только Сая на её руках — спящая, уютно прижавшаяся к её плечу, будто это её единственное и самое привычное место, — заставляет меня поверить, что всё это не мираж. Что женщина настоящая. Жена?

В висках гул. Воздуха не хватает. Ладонь предательски дрожит, и я вцепляюсь в ткань платья, лишь бы не выдать этого. Я чувствую, как рядом напрягается Эрлан. Его молчание только усиливает мой внутренний хаос.

Эрлан отходит от меня и делает шаг навстречу незнакомки — и его взгляд, который секунду назад был прожигающим, жадным, почти звериным, меняется. Теперь в нём — что-то чужое, сдержанное, слишком спокойное.

Я стою, ошарашенная, с бешено колотящимся сердцем, и смотрю на эту женщину, которая легко держит на руках его дочь, которая будто бы всегда была в ее руках. Внутри у меня всё ноет, и я ненавижу себя за то, что ревность накатывает волной.

— Я не помешала? — её голос мягкий, почти ласковый, но в этой мягкости есть надлом, как нож по стеклу. Я ухмыляюсь: ну конечно, помешала, ещё как. Только вот кто из нас рискнёт это сказать вслух?

— Я не думал, что вы вернётесь сегодня, — сухо произносит Эрлан, чуть склоняя голову набок. В этой сухости угадывается раздражение, и от этого у меня внутри всё сводит.

— Сая уснула, но перед этим капризничала, — отвечает она ровно, будто речь идёт о пустяке. Но каждое её слово отзывается у меня под рёбрами ударом. — Требовала вернуться домой. — Она прижимает девочку к себе сильнее, почти демонстративно. — Решила привезти её и уложить в привычную кроватку. В отеле она всегда плохо спит.

Повисает пауза, густая, как дым. Слова звучат невинно, но за ними чувствуется вызов. Она держит ребёнка так, будто показывает: смотри, вот граница, за которую ты не переступишь.

Я поднимаю бровь и, прежде чем успеваю прикусить язык, бросаю:

— Картина маслом. Почти семейная идиллия.

Эрлан резко оборачивается, и в его взгляде вспыхивает немое предупреждение: «Заткнись». Но поздно — слова уже вырвались наружу, и назад их не вернуть.

Женщина улыбается так спокойно, что от этого становится только хуже. Улыбка из тех, что не оставляют выбора, потому что за ней стоит уверенность: она здесь хозяйка. Она даже не пытается скрыть, что оценивает меня — взгляд скользит сверху вниз, медленно, придирчиво, будто проверяет, что я вообще делаю рядом.

— Ты представишь нас? — мягко, но с хищным оттенком спрашивает она, глядя не на меня, а прямо на Эрлана.

А у меня внутри всё клокочет. Злость, обида, ревность — всё намешано в диком коктейле. Я чувствую себя миной с выдёрнутой чекой: ещё миг — и рванёт так, что мало никому не покажется.

— Это Наташа, наш администратор, — нехотя произносит Эрлан. Его голос звучит глухо, будто он пытается удержать под контролем сразу двух диких зверей.

Женщина чуть склоняет голову, разглядывая меня с улыбкой, в которой нет ни капли тепла от знакомства. Я ловлю себя на том, что сжимаю ладони в кулаки так сильно, что ногти врезаются в кожу.

— Очень приятно, — она говорит так, словно бросает вызов. — Ты ведь ненадолго? Предыдущие администраторы уходили через месяц-второй

Я улыбаюсь в ответ — остро, с вызовом, и сама слышу, как дрожит мой голос:

— А это уже зависит не только от меня.

Повисает тишина, тяжелая, давящая. Эрлан стоит между нами, и я почти физически ощущаю, как его раздражение растёт, как он готов взорваться, если хоть одна из нас сделает шаг дальше. Но во мне всё горит: ревность, злость, желание доказать, что я не стану отступать.

— Отнеси Саю в её комнату, — Эрлан гасит напряжение короткой фразой, даже не глядя на меня, только кивает женщине на лестницу. Она будто приросла к полу, в глазах читается нежелание оставлять нас вдвоём, но всё же подчиняется. Медленно, слишком медленно исчезает за углом.

Я выдыхаю, фыркаю и скрещиваю руки на груди, словно ставлю между нами стену.

— Так это твоя жена?

Он усмехается, и уголки губ поднимаются так раздражающе спокойно, будто я задала самый глупый вопрос на свете.

— А ты думала, Саю в капусте нашли?

Он двигается ко мне шаг за шагом, как хищник, уверенный в своей силе, зная что добыча никуда не денется. Я прищуриваюсь, всем видом предупреждаю: ещё шаг — и вцеплюсь когтями. Но Эрлан словно не слышит, не видит моих угроз.

— Думала, аист принес, — выплёвываю я, и голос дрожит не от страха, а от бешенства.

А сердце уже несётся галопом, грудь будто рвётся изнутри. С каждой секундой он всё ближе, и мне не хватает воздуха. Ноги подгибаются предательски, как будто тело решило саботировать мой разум. Я ненавижу себя за это — за то, что он может так легко выбить почву из-под ног. Ненавижу его за то, что он знает об этом и пользуется.

И чем сильнее разум шипит «держись, ненавидь его», тем отчаяннее тело тянется к нему, будто к огню, от которого должна бежать, но почему-то хочется обжечься снова и снова.