— Вот уж кто меня здесь спасет от голода, — говорю сквозь смех, кивая на его тарелку с картошкой, которую он ловко делит между нами.

— Не обольщайтесь, — ухмыляется он. — Я тоже спасаюсь вашим смехом.

Пламя костра трещит, кто-то вытаскивает гитару, и люди начинают петь. Атмосфера теплеет вместе с воздухом, и я вдруг ловлю себя на мысли, что давно не сидела так — без сторис, без телефона, просто в моменте. Главное, нет ощущение фальши.

Марк, правда, быстро скучает. Ему эти песни кажутся «спектаклем для туристов». А мне наоборот — всё это живое, настоящее, без глянца и фильтров. Я едва не огрызаюсь, но вовремя переключаюсь и просто поджимаю губы с улыбкой.

И тут — взгляд. Чёткий, прямой, обжигающий. Я поднимаю глаза и натыкаюсь на Эрлана. Он стоит чуть в стороне, опершись на столб, разговаривает с кем-то, но глаза смотрят только на меня. Слов не нужно: в этом взгляде и вызов, и предупреждение, и то самое «я помню, что ты сделала». Улыбаюсь. Слишком широко, слишком дерзко, да так, чтобы он понял: я вижу его огонь и подкидываю дров.

А рядом Марк всё ещё рассказывает про то, как перепутал седла и в итоге оказался на самой упрямой лошади в табуне. Я смеюсь — искренне, но краем глаз держу Эрлана на прицеле. Его взгляд не отпускает. И от этого вечер становится ещё вкуснее.

Мы все сидим с Марком у костра, гитара переливается аккордами, кто-то из туристов неожиданно затягивает песню. Несколько пар поднимаются, начинают двигаться под ритм — у костра танцы выглядят чуть нелепо, но от этого только теплее и живее. Марк что-то рассказывает о местных традициях, об охоте в горах, и вдруг между делом обмолвился:

— Здесь волки очень наглые. Слышали когда-нибудь их вой? На рассвете он тянется по ущелью так, что мороз по коже.

— Волки? — усмехаюсь, приподнимая бровь. — Отлично. Как раз того не хватало — жить в горах, где мужчины с волчьими наглыми взглядами и волки по ночам. Романтика.

Марк смеется, но его голос тонет, потому что сзади нависает знакомая тень. Я даже не успеваю обернуться, как рука цепко обхватывает мою ладонь.

— Вставай, — тихо, но без права на отказ говорит Эрлан. — Пора танцевать.

— Серьезно? — оглядываюсь на него, нарочито округляя глаза.

И прежде чем я успеваю сказать еще слово, он уже поднимает меня с бревна, уводя к кругу, где несколько пар двигаются в ритм гитары.

— А если я не умею? — дерзко бросаю, хотя сердце колотится так, что сама себя слышу.

— Тогда научишься. Со мной, — отвечает Эрлан, обнимая за талию.

Я закатываю глаза, но руки сами собой ложатся ему на плечи. И музыка, и разговоры, и костер — все исчезает, будто остались только мы двое и этот странный танец, где никто не знает, кто на самом деле ведет.

Его ладонь ложится мне на талию, и от этого простого прикосновения у меня будто сжимается живот. Черт, не от страха — от того самого жара, который меня бесит и заводит одновременно.

— Расслабься, — командует Эрлан, будто я не человек, а очередной строптивый жеребец.

— Да расслабилась я, — фыркаю, но спина предательски прямая, руки напряжены.

— Ты деревянная, — усмехается, тянет ближе. — Танец — это движение, а не борьба.

— Для меня с тобой любая ситуация — борьба, — шепчу я ему в ключицу, но ноги уже подчиняются его шагам.

Он ведет меня уверенно, будто знает каждый мой вздох наперед. То слегка толкает бедром, то крепче прижимает к себе — и у меня перехватывает дыхание. Я пытаюсь сохранить иронию, ухмыльнуться, но губы сами собой приоткрываются.

— Если ты сейчас наступишь мне на ногу, я запомню это навсегда, — предупреждаю, глядя куда угодно, только не в его глаза.

— Тогда придется носить тебя на руках, — отвечает он так спокойно, что у меня подгибаются колени.

Я сжимаю пальцы на его плечах, чтобы не выдать дрожь. Музыка вокруг будто затихает, остаются только наши движения. Пару раз я делаю нарочно неправильный шаг, чтобы вывести его из себя, но Эрлан лишь сильнее прижимает меня к себе, заставляя двигаться в его ритме.

И когда наши лица оказываются слишком близко, я чувствую его взгляд. Тот самый, от которого хочется одновременно ударить и поцеловать. От него внутри все сжимается до боли сладко, как от острого ножа. Я не знаю, танцую ли я или падаю в пропасть. Но знаю точно: выбираться не хочу.

Танец заканчивается так внезапно, словно кто-то резко порвал струны гитары. Я делаю шаг назад, и Эрлан тут же отпускает, даже не пытаясь задержать. Секунду стою, словно оглушённая, а потом воздух резко возвращается в лёгкие.

Вокруг тоже будто что-то меняется — люди начинают вставать, тянуться, хлопать друг друга по плечам. Посиделки сворачиваются сами собой, без лишних слов, как будто всем вдруг разом стало достаточно. Я машинально бросаю взгляд на часы: десять вечера. Для кого-то ещё середина, но когда встаёшь ни свет ни заря — организм требует своё. Сон клонит, хотя после танца я всё ещё хожу, как после удара током.

Марка поблизости нет — странное, пустое ощущение. Я почему-то ожидала, что он будет где-то рядом, но его нет.

Подключаюсь к сотрудникам базы — подношу тарелки, бутылки, складываю салфетки, убираю оброненные на землю кусочки хлеба. Простая механика действий помогает выровнять дыхание, но внутри всё равно дергается струна, натянутая слишком сильно.

Гости расходятся по номерам, смеются, переговариваются вполголоса, явно довольные вечером. Кто-то даже благодарит Эрлана, и я слышу его спокойный низкий голос в ответ — от этого по коже бьет лёгкая дрожь.

Краем уха улавливаю разговор о завтрашнем плане: завтрак в восемь, потом — поездка в соседний город на какие-то показательные выступления. Лошади, скот, ещё что-то… Слова пролетают мимо, я больше чувствую, чем запоминаю.

Когда сотрудники базы желают друг другу спокойной ночи и расходятся, я остаюсь на террасе одна. Ночь тёплая, мягкий ветер треплет волосы, звёзды — такие близкие, что протяни руку, и кажется, дотронешься. Уходить не хочется. Кровать манит, но тело всё ещё заряжено танцем, а сердце отказывается успокоиться.

— Кого-то ждёшь? — раздаётся за спиной насмешливый голос.

Я вздрагиваю так сильно, что срывается короткий вскрик. Пальцы судорожно вцепляются в деревянные перила, и тут же резкая боль пронзает ладонь. Щепка глубоко входит под кожу, я морщусь, но зубы сжимаю, чтобы не застонать.

— Точно не тебя, — выпаливаю, пока разум ещё не успел затормозить.

Эрлан выходит из тени дверного проёма и сразу оказывается слишком близко. Его рука тяжело ложится мне на плечо, поворачивая к себе. В глазах — острый блеск, черты лица будто вырезаны из камня. Но стоит ему заметить мою ладонь, прижатую к груди, как взгляд меняется.

— Дай посмотреть.

— Пустяки, — отрезаю, но он уже перехватывает моё запястье.

Я невольно втягиваю воздух, когда он осторожно разгибает мои пальцы. Щепка тянется почти через всю ладонь, кожа вокруг воспалена.

— Пустяки, говоришь? — его голос глухой, и от этой близости у меня по коже пробегает холодок.

Он не ждёт согласия, подталкивает меня в сторону дома. Внутри тихо, все давно разошлись. Я сижу на краю софы, а Эрлна находит аптечку, роется в ней, достаёт пинцет и спирт. Движения точные, уверенные, и именно это пугает сильнее всего.

— Сиди спокойно, — коротко бросает он. — Будет больно, но быстро.

Я пытаюсь не дёргаться, но сердце колотится, как бешеное. Боль от щепки и его пальцы на моём запястье смешиваются в один сплошной пульс. Я не знаю, чего жду больше — когда он, наконец, вытащит эту занозу или когда отпустит мою руку.

Несколько мучительно долгих секунд, и заноза выскальзывает из ладони. Капля крови, жгучая боль и облегчение, которое тут же перетекает в дрожь. Я едва дышу, пока Эрлан обрабатывает рану и заклеивает пластырем.

— Будет нормально, — бросает он, всё ещё держа мою руку. Его голос низкий, уверенный, будто обещание.

Он стоит на колене передо мной, и это неожиданно опасное зрелище сбивает дыхание. Мысли скачут: протянуть руку, коснуться его волос, почувствовать, какие они на ощупь.