— Отлично, — фыркаю, не оборачиваясь. — Я учту это в следующий раз, если вы снова осмелитесь ко мне приблизиться.

— Серьезное предостережение, — спокойно произносит он, словно не замечает, как у меня на висках пульсирует вена. — Положите седло на ограду. Оно вам еще понадобится.

Я подчинилась, но внутри всё кипит. Если бы мой взгляд обладал силой лазера, от него сейчас осталась бы лишь аккуратная дырочка в пыльных ботинках с острым носом.

Вешаю седло и про себя думаю: «Интересно, кто из вас опаснее, красавцы мои? Тот, что ржет и фыркает, или тот, что шипит и смотрит, как будто готов взбрыкнуть в любую секунду?». И честно — пока не знаю, кого бояться больше.

Завтрак в шесть — жестокая пытка для городского организма, но, видимо, так устроен здешний мир: солнце только-только поднимается, а жизнь уже кипит. Когда я возвращаюсь в дом, со стороны кухни пахнет так вкусно, что желудок предательски сжимается. Эрлана нигде не видно — и слава всем горам вокруг. После утренней сцены его присутствие мне как кость в горле.

Работница кухни приветливо улыбается, и я невольно думаю: вот же, бывают люди, которым не жалко доброжелательности. В отличие от некоторых, у кого улыбка зажимается где-то в тисках гордости и принципов. И почему-то мысль тут же скатывается к хозяину базы. Да чтоб его. Даже в тарелке каши умудряется сидеть этот человек.

Мне подают кашу с ягодами, золотистые гренки и кофе с молоком. И в этом есть особый кайф: завтракать одной на террасе, с видом на горы, когда воздух еще свежий и почти прозрачный. Словно весь мир принадлежит только тебе.

Рука сама тянется к телефону, я делаю пару эстетичных кадров. Пусть мои подписчики задыхаются от зависти. Вдруг камера фокусируется сама, и как назло именно на нем.

Эрлан входит так, словно это его территория, прислоняется к перилам, подносит кружку к губам. Щелчок затвора, и на экране — красивая, чертовски красивая фотография. Сволочь. Даже не старается, а выглядит так, будто его только что выдернули с фотосессии для мужского журнала.

— Если думаете сделать из меня модель, оставьте эту идею в зачатке, — иронизирует он, не отрывая взгляда.

Я упрямо делаю вид, что увлечена снимком. Господи, да он реально прекрасен. Волосы еще влажные после душа, щетина небрежно обрамляет жесткие черты лица — брутальность и дикая харизма одним набором. Выложи я фото в сеть, и комментарии полетят шквалом: «Где найти такого?» «Он женат?» «Познакомь нас срочно!». Но вместо этого я тихо убираю телефон. Моим подписчикам придется довольствоваться горными пейзажами.

— Мы сегодня погоним лошадей к реке. Можешь присоединиться, — спокойно бросает он, будто между делом.

— Это что, попытка примирения? — я поднимаю глаза и впиваюсь в него своим самым ехидным взглядом.

— Ничего подобного, — сухо отвечает Эрлан, и по его лицу видно: он ждал именно этой реакции. — Выдвигаемся после завтрака, в семь.

— Как видите, я уже завтракаю, — демонстративно зачерпываю ложку каши и неспешно отправляю в рот, выдерживая его пристальный взгляд. — И что дальше? Скажете, что я обязана подчиняться вашим приказам? Наверняка это правило навеки выбито в скале где-то над вашим домом.

Я прикладываю ладонь к сердцу — театрально, с вызовом. Он ловит мой жест, и его взгляд темнеет, словно туча на гребне горы. Секунда, кажется, что он сейчас сорвется и скажет что-то резкое. Но вместо этого уголок его губ чуть приподнимается.

— Так-то лучше, — тихо бросает Эрлан и прячет едва заметную улыбку в кружке.

И тут меня обдает: то ли злость, то ли странное, необъяснимое тепло. Потому что эта улыбка — редкая, почти запрещенная. И, черт возьми, я ненавижу себя за то, что хочу увидеть ее снова.

После завтрака неожиданно много гостей рвутся на погоню лошадей. Похоже, слово «Эрлан» действует на некоторых как афродизиак приключений. Я про себя фыркаю: видно, дамочки не прочь увидеть хозяина в его стихии, когда тестером зашкаливает вместе с игрой мускулов и глубоко взгляда из-под темных бровей.

— Какую лошадь вы мне дадите? — спрашиваю спокойно, когда вместе с основной группой подходим к загону. В душе уже мысленно смиряюсь: наверняка дадут мне какую-нибудь послушную клячу, а не настоящий адреналиновый скакун. Но надежда всё же шевелится.

— Поедете на гнедом, — отвечает Эрлан, поворачиваясь ко мне. Я прикусываю губу, чтобы не расплыться в самодовольной улыбке. — Только одно условие: если он начнёт буянить — поменяетесь.

— Хорошо, — киваю я ровно, уверенная, что смогу с ним справиться. С конем, а не с этим принципиальным горцем.

Работники базы быстро подбирают лошадей. Люди суетятся, кто-то хохочет, кто-то спорит о том, кто сильнее, а кто красивее. Эрлан протягивает мне уздечку, я бережно беру её и иду к гнедому. При первом моём шаге жеребец напрягается, двигает ушами, переминается с ноги на ногу — в общем, весь набор артистизма в этом прекрасном животном. К счастью, не удирает. Иначе помидорами бы меня обсыпали. В целом сборы проходят без происшествий: Эрлан перестаёт сверлить меня жалящим взглядом хотя бы на минуту. Я даже начинаю дышать глубже, когда его внимание смещается на других людей.

— А ты смелая, — замечает Марк, подъезжая ко мне в тот момент, когда группа трогается с места. Он улыбается широко, будто планирует податься на кастинг рекламы зубной пасты, в его движениях столько уверенности, будто он и есть часть этой всей хозяйственной суматохи.

— Всё бывает впервые, — отвечаю я.

Вижу, что Марк вот-вот начнет задавать неудобные для меня вопросы, так как мы чуток позади всех остальных едем. Поэтому, чтобы не ввязываться в лишнюю болтовню, сразу перевожу разговор на тему лошадей. Марк с удовольствием обсуждает породные нюансы — где какая лошадь любит галоп, кто желает просто по тропинке ездить, а кто вписывается в любой маршрут. Он увлекательно говорит о том, что знает как свои пять пальцев. Мне приятно слушать и одновременно осторожно держать дистанцию — чужие вопросы о моей личной жизни в столице мне ни к чему. Я оставила там всё, что мешало, и не собираюсь, по крайней мере сейчас, возвращаться.

Пока разговариваем, замечаю, как Эрлан придерживает своего чёрного жеребца, чтобы оказаться рядом со мной с другой стороны. Марк это видит и моментально перестраивается, подтягиваясь поближе к группе туристов, как будто чтобы не создавать лишнего напряжения. Но напряжение уже здесь — в воздухе, в малозаметных жестах.

— Что он тебе там рассказывал? — сухо интересуется Эрлан, сверля меня непонятным взглядом, без каких либо эмоций. Спрашивает буднично, но кожей чувствую какие-то подводные течения между нами.

Я фыркаю про себя. Мужской интерес к женщине обычно сводится к одному мотиву: «попробовать поближе сблизиться». У Марка — очевидный практический интерес и лёгкая флиртованная симпатия. У Эрлана — что-то другое, сложно уловимое: не страсть и не любопытство, а скорее… настроженность ко мне. Утреннее прикосновение, быть может, было недоразумением. А реакция моего тела — вещь предательская и беспощадная.

— Интересовался, который час, — отвечаю я коротко и с лёгкой лукавинкой, заодно кидаю взгляд на свое запястья — часов нет, и даже намёка на них. Пусть думает, что я время определяю по солнцу. Эрлан резко сводит брови. Его тон не меняется, но в нём слышится предупреждение:

— Мне бы хотелось, чтобы он интересовался своей работой. Тут деньги зарабатываются не словами, а делом. Так что не стоит дурить голову сотрудникам.

И, не дав мне сказать и слова, он двигается вперёд, по направлению к рабочим на лошадях, которые не взаимодействуют с туристами, словно это его естественная дорога — к природе, к пульсу земли, к тому самому месту, где у него нет времени на игры. Меня накрывает злость, которая бурлила еще утром: подмена тем, намёки — всё это вызывает во мне готовность швырнуть в человека пару слов, от которых ему бы стало не холодно, а стыдно. Даже убить образно хочется, чтобы вежливо со мной обращался и навсегда запомнил это обращение в мой адрес.