Если я думала, что буду спать без задних ног до обеда в свой законный выходной — ошиблась. Организм, словно издеваясь, уже привык вставать рано и требовать каких-то телодвижений, а не просто валяния в кровати. Я еще упрямо лежу с закрытыми глазами, пытаюсь уговорить себя поспать, но сон испарился, будто его и не было. В итоге открываю глаза и вижу на часах всего пять.

Вздохнув, выползаю из-под теплого одеяла и плетусь в ванную по тихому дому. Даже странно, что кругом тишина, как будто сама база еще спит. Вернувшись в комнату, натягиваю джинсы, толстовку — по утрам слишком прохладно для футболки — и крадусь к конюшне. Хочется покататься в тишине, без глаз за спиной, без чьего-то контроля. Просто я и лошадь.

В ближайшем загоне пасутся двенадцать лошадей. Мой взгляд сразу цепляет гнедой — тот самый, что еще при первой встрече с Саей будто бросил мне вызов. Тогда он казался слишком диким для меня, но сегодня мне плевать. Сегодня я хочу именно его.

Я сжимаю в руке уздечку, заранее взятую в конюшне, и осторожно приближаюсь. Сердце гулко стучит в груди, будто предупреждает — не дразни судьбу. Гнедой косится, фыркает, отступает назад. Я протягиваю руку, стараясь говорить ласково:

— Ну, красавчик, давай познакомимся поближе.

Жеребец навостряет уши, замирает, а затем неожиданно позволяет дотронуться до себя. Еще мгновение и я обуздываю его. Внутри у меня всё ликует. Маленькая, но такая дорогая победа. Я сама справилась. Без чьей-то помощи. Без лишних свидетелей.

Конь крупный, но я с легкостью взваливаю на его спину седло и затягиваю подпругу. Мне уже не терпится пуститься галопом по полям, почувствовать, как в лицо ударит прохладный ветер. Прогулка обещает быть прекрасной. Но рано я радуюсь. Едва я сажусь в седло, как жеребец подо мной взбрыкивает, будто проверяя меня на вшивость. Я в шоке хватаюсь за луку седла и гриву, изо всех сил стараясь удержаться. Шок мгновенно сменяется гневом. Чёрта с два я позволю этому гнедому взять верх! В нашем дуэте главная я, а значит, меня нужно слушаться. Я плотно сжимаю бока коня коленями, выдерживаю еще несколько мощных толчков, чувствуя себя мешком с костями.

Внезапно гнедой прекращает брыкаться. Он недоуменно поворачивает голову и смотрит на меня, будто не понимая, как это я всё ещё в седле. Несмотря на нервозность ситуации, я не сдерживаюсь и смеюсь. Уморительно же выглядит эта морда!

— Думал, будет так просто? А хрен тебе, от меня так просто не избавишься, — с жаром уверяю жеребца. — Мы ещё с тобой покатаемся, нравится тебе это или нет! — хлопаю ладонью по его могучей шее.

Усмирив строптивца, разворачиваю его к воротам, чтобы наконец-то насладиться прогулкой. Но… Внезапно из-за деревьев, как чёрт из табакерки, появляется Эрлан. Он преграждает нам путь.

— Вы никуда не поедете, — тихо заявляет он, и от этой тишины его слова кажутся невероятно весомыми. — Во всяком случае, на этом коне.

Меня этот запрет заводит не на шутку. Внутри будто костер разгорается — искры злости летят прямо в голову, и я стискиваю зубы, чтобы сгоряча не ляпнуть что-то, о чём потом пожалею. Пальцы белеют на поводьях, я сжимаю их крепче, чем стоило бы, и упрямо сверлю взглядом своего начальника.

— Сдается мне, вы находитесь здесь достаточно долго, чтобы заметить: я смогла его укротить. Так в чем проблема? Вас злит, что я не слушаюсь? Что иду наперекор? — слова срываются острыми осколками, но голос у меня нарочито спокойный.

Эрлан, как всегда, изображает ледяное спокойствие. Прямо памятник самообладания, только без постамента. Но меня не проведешь: на скулах нервно двигаются желваки, и это красноречивее любых слов.

— Я не собираюсь с вами спорить, — ровно говорит он. — Или вы слезете сами, или я стащу вас силой. Выбирайте.

Прекрасно. Вот он, набор классического тирана: минимум эмоций, максимум давления. Я чуть не закатываю глаза, но удерживаюсь — на его ботинках пыль, острый нос сверкает, и меня почему-то больше раздражает именно это, чем его угрозы.

Гнедой же ведет себя так, будто вокруг вовсе не бушует маленькая война. Спокоен, как будто на пастбище траву щиплет, а не стоит с женщиной, которая нарывается, и мужчиной, который готов ее с этого седла вышвырнуть. И если уж честно, то закрадывается наглая мысль: может, это не я такая талантливая укротительница, а именно Эрлан своей тяжелой энергетикой давит даже на коня? Хотя признаваться в этом даже себе я не собираюсь.

— Вы ведете себя, как настоящий ковбой, — фыркаю я, сидя верхом и демонстративно поправляя поводья. — Осталось только шляпу надеть и сигару в зубы, будете как с обложки дешевого вестерна.

Эрлан щурится, и уголок его губ дергается, но явно не от улыбки. Вид у него угрожающий и при здравом умом нужно давно сползти с седла и тикать в укромное место, но, блин, я слишком взвинчена изменениями своих планов, чтобы быть благоразумной.

— Настоящий ковбой давно бы стащил вас за шкирку и показал, кто тут хозяин. Кстати, мысль неплохая.

— Хозяин, говорите? Ну-ну. Я бы вас скорее представила злодеем в кино. Тот, что молча заходит в салун, и все прячутся под столы, — с нервным смехом колко отвечаю

— А вы, выходит, та героиня, которая всегда лезет, куда не просят, и в итоге сама ищет себе неприятности, — произносит он тихо, но так, что у меня мурашки бегут по спине.

— Ну, так и должно быть, — ухмыляюсь я, хотя сердце колотится как бешеное. — Иначе какой зритель будет смотреть фильм без взбалмошной героини и самоуверенного героя?

В этот момент он делает шаг ближе к лошади, взгляд тяжелый, как грозовое небо. И у меня внутри проскакивает ироничная мысль: если это кино, то сцена явно ближе к боевику, чем к романтической комедии.

— Если вы сейчас не слезете, то…

— Ладно-ладно, — перебиваю угрозу и театрально вздыхаю, похлопывая жеребца по шее. — Прости, малыш, но нас с тобой только что разлучили.

— Ради вашего же блага, — мрачно отвечает Эрлан. Его голос спокоен, но от этой спокойной глубины у меня мурашки бегут по спине. — Вы даже не представляете, насколько он может быть опасен на длинной дистанции.

— Прекрасно, — фыркаю, сползая с седла. — То есть конь с характером — это опасность. И вы его держите… зачем? Чтобы проверять новичков на прочность?

— Я держу его потому, что у него есть характер. — Эрлан приближается почти вплотную, взгляд тяжелый, как свинец. — И когда он в настроении, он работает лучше любого другого.

— Ага, прямо как его хозяин, — вырывается у меня колкость, и я сразу кусаю язык.

Его скулы напрягаются, желваки ходят, но вместо взрыва он лишь прищуривается, и это в сто раз страшнее крика.

— Кстати, — говорит он так тихо, что почти рычит, — раз уж вы его оседлали, расседлайте тоже.

— Вам еще не надоело издеваться? — спрашиваю смиренно, хотя внутри клокочет злость, и руки едва не трясутся, когда начинаю расстегивать подпругу.

— С вами это лучшая тактика, — отвечает он, и я слышу, как за спиной его дыхание становится ближе. — Вы привыкли всё делать по-своему.

Я едва не отпускаю едкое замечание, но тут вдруг чувствую — его пальцы осторожно касаются моих волос, убирая выбившуюся прядь с шеи. Тело мгновенно предает меня: сердце делает кульбит, кожа вспыхивает, дыхание сбивается.

— То же самое я могу сказать и о вас, — хрипло бросаю, стараясь не выдать дрожь в голосе.

— Я открыт для возражений, — его ладонь ложится на мое плечо, тяжелая и теплая. — Или… убеждений.

У меня внутри паника и злость вперемешку с каким-то дурацким, очень неуместным трепетом. Хочется ляпнуть колкость, но язык почему-то не слушается. А он, чертов тиран, еще сильнее склоняется ко мне, и горячее дыхание касается моей кожи. Я застываю, как мышь под взглядом хищника. И вдруг понимаю — он издевается. Наслаждается каждой моей реакцией. Эта мысль возвращает меня к жизни. Я резко двигаю локтем назад, целясь в ребра. Он коротко охает, а потом… смеется. И этим смехом он выводит меня окончательно.

— Если вы рассчитывали меня так припугнуть, — усмехается он, — то целиться надо было в более уязвимые места.