Щелчки камеры, короткие видео — я двигаюсь без плана, без подготовки, но каждая поза, каждый поворот будто рождаются сами. Нет штатива? Плевать. Нет света? У меня есть солнце и горы. Нет помощников? Тем лучше, никто не мешает.

Я смотрю на отснятое и буквально задыхаюсь. В галерее не просто кадры — это взрыв, это я в новом свете. Взгляд цепляется то за губы, то за линию плеч, то за силуэт юбки на фоне гор. И я понимаю, что выбрать лучший снимок будет пыткой.

Красота. Слишком дерзко будет сказать, что невероятная? Нет. Потому что я не о пейзаже думаю. Горы — они, конечно, величественные. Но сейчас они всего лишь фон. Настоящая красота — это я.

В радостном предвкушении я возвращаюсь к автобусу, вливаюсь в поток туристов, и мы все вместе движемся к месту мероприятия. Вокруг оживление, голоса, смех — кто-то делится впечатлениями, кто-то спорит о лошадях, дети визжат от восторга. По дороге я ловлю комплименты: юбка, блузка, образ в целом. Каждое слово — как маленький огонёк, поднимающий настроение ещё выше.

Эрлана и Лизы поблизости нет — и от этого становится особенно легко дышать. Наконец-то без колючих взглядов, без напряжения. Просто праздник, люди, атмосфера свободы. Здесь никто не смотрит на меня с прищуром, не оценивает, не выискивает недостатки. Только улыбки и интерес.

Я разговариваю с одной из туристок, обсуждаем детали вышивки на блузке, смеёмся. И в этот момент краем глаза замечаю его. Эрлан. В окружении мужчин, идёт так, будто пространство само расступается перед ним.

Он поворачивает голову, словно почувствовал мой взгляд. Наши глаза встречаются. Это не вспышка и не банальное «притяжение». Это как удар в грудь: всего пара секунд, но они тянутся мучительно долго. Мир вокруг будто замедляется, и даже смех и голоса уходят в фон.

Эрлан в голубой рубашке, белые джинсы сидят на нём так, что хочется прикусить губу. Красивый — не то слово. Слишком красивый. Этот образ просится на обложку глянца, и при этом он настоящий, живой, смотрит прямо в меня.

— Ты могла бы влюбиться в Эрлана! Вы оба чертовски эффектные! — громко озвучивает свои мысли моя собеседница, я прерываю зрительный контакт с Эрланом, и глаза у неё заискрились.

— О да, шикарная парочка, прямо открытка на продажу, — не держу в себе иронию, тяну я и растягиваю губы в улыбке, от которой самой становится смешно и гадко одновременно.

— Я серьёзно! — хмурится туриста. — Он реагирует на тебя иначе, чем на остальных. Да и ты… — она сужает глаза, хитро глянув на меня. — Не делай вид, что он тебе безразличен.

— Можно считать мужчину привлекательным, — я лениво пожимаю плечами, — но это ещё не значит, что надо падать в обморок от чувств. Эрлан, прости господи, вообще не мой идеал. И думаю, про меня он может сказать ровно то же самое. Так что, не трать энергию зря на фантазии — сводить нас как героев дешёвого романа всё равно ни у кого не получится.

Внимание переключается на арену, и я хватаюсь за этот повод, как за спасательный круг. Ребята с базы участвуют в объездке диких скакунов, толпа гудит, кто-то свистит и хлопает, но мне не до этого. Я вцепляюсь пальцами в ограду, чтобы не показывать, как внутри всё дрожит.

У ограды стоит Эрлан. Спокойный, собранный, будто это не он сейчас собирается залезть на дикого жеребца. Я ловлю себя на том, что злюсь: он снова делает что-то, что переворачивает меня изнутри. Но вместе со злостью накатывает страх. Буйная лошадь внизу рвёт землю копытом, ржёт, мотает головой. Ощущение, что она сама сейчас сорвётся и порвёт всё вокруг.

Эрлан перелезает через забор, как будто не в смертельную зону, а в какой-то парк развлечений. Машет кому-то в толпе, и от этого движения мне становится только хуже. У него под ногами — не почва, а порох, а он улыбается.

Пока он что-то выжидает, я успеваю тысячу раз умереть и ожить. Сердце колотится так, что, кажется, его слышит вся толпа. И вот — одним движением он оказывается на спине лошади. Без седла, без привычных ремней — только верёвка, за которую он держится. Это не выглядит как трюк, это выглядит как вызов.

Лошадь сразу взрывается — скачет, рвёт воздух копытами, дергается, будто хочет сбросить его. Эрлан сидит низко, сжавшись, мышцы на руках напряжены до белых костяшек. Он будто не управляет конём, а договаривается с ним, но договор этот в любую секунду может сорваться.

На секунду мне кажется, что он соскальзывает. В груди что-то обрывается, мир сжимается до этой арены, до него, до коня. Но он остаётся на спине лошади, как будто прирос. Два упрямых существа, которые выясняют, кто главный. И я понимаю: если он слетит, я не успею даже крикнуть.

Конь бьёт задними ногами, подпрыгивает так, что толпа ахает, а я вцепляюсь в ограду до боли в пальцах. В какой-то момент верёвка выскальзывает у Эрлана из руки — сердце у меня останавливается. Всё. Сейчас. Он упадет.

Но нет. Он успевает перехватить её другой рукой, будто это игра, а не схватка со смертью. Лошадь встаёт на дыбы, передние копыта рассекают воздух так близко, что мне кажется — вот-вот заденет его голову. Я невольно вскрикиваю и прикусываю губу, чтобы больше не выдать ни звука.

Эрлан держится. На его лице ни страха, ни сомнений — только жёсткая концентрация, как у охотника, загнавшего зверя в угол. А лошадь бесится, как дикий огонь, — ржёт, бьётся, крутится. Толпа ревёт, но я ничего не слышу, кроме собственного бешеного пульса.

И вдруг мне становится холодно: если он упадёт, я не смогу отвернуться. Я буду смотреть, как его ломают, топчут копыта лошади. И мне страшно не за него одного. Страшно за себя — потому что я уже не могу представить, что его может не быть.

Конь замирает, как будто принял поражение, Эрлан мгновенно усмиряет его резким движением, и дикая энергия вдруг затихает. Работники подбегают, хватают веревку, лошадь наконец успокаивается. Эрлан спрыгивает на землю, и толпа взрывается аплодисментами. Он улыбается, уверенный и невозмутимый, будто это всего лишь игра, и спокойно уводит коня с арены. Сердце стучит бешено, напряжение медленно спадает, оставляя после себя трепет восторга.

Я срываюсь со своего места, даже не замечая, как удивленно на меня смотрят. Сердце бьётся в висках, ноги сами несут меня к выходу с арены. Хочу только одного — коснуться Эрлана, убедиться, что он цел, что этот бешеный конь не оставил на нём ни царапины. Всё остальное — к чёрту. Эти качели, эту бесконечную игру — пусть. Прямо сейчас я готова согласиться на всё, что он мне предложит. Хоть на пять минут, хоть на вечность — лишь бы вместе.

И вдруг будто в стену врезаюсь. В нескольких метрах от меня они, как картинка из чужой, правильной жизни. Эрлан, Лиза и Сая. Счастливая семья. Эрлан держит девочку на руках, улыбается ей — эта улыбка, которая могла быть моей. Сая хлопает в ладоши, хохочет. Лиза стоит рядом — красивая, спокойная, как будто изначально прописана в этом кадре. Она имеет полное, законное право быть там.

Меня обдаёт холодной водой до дрожи. Срывается дыхание, как будто кто-то затянул на груди тугой ремень. Чувствую себя глупой и смешной, как дурочка, которая сама придумала себе сказку и поверила. Ирония прорывается сквозь обиду: вот уж действительно, Наташа, поздравляю, ты снова в роли зрителя на чужом семейном фото.

— Ты поедешь на танцы вечером? — Лена догоняет меня у лестницы, голос лёгкий, будто речь идёт о чём-то беззаботном. Я оборачиваюсь, но не сразу отвечаю. Слова застревают в горле, настроение — в ноль. Качаю головой.

— Почему? — удивление в её голосе искреннее, как у ребёнка. — Ты в этом наряде всех сразила наповал, думаю вечером на танцах у тебя не будет отбоя от кавалеров.

— Не хочу, — отрезаю и начинаю подниматься по лестнице, шаг за шагом, как по вязкому воздуху.

Лена что-то говорит вдогонку, но я уже не слышу. Мне не нужно объяснять ей причину. Я сама себе ещё не могу. Эта картинка с Эрланом, Лизой и Саей вцепилась в меня когтями. Будто царапает кожу до кровоподтеков. Вчера я была уверена, что играю с огнём — сегодня понимаю, что просто стою возле чужого костра и мёрзну.