От этого внутри — сумятица и злость. На него. На себя. На то, что не умею вовремя поставить точку. В горле — ком, в голове — тысяча мыслей, как ос, buzzing, жалящих. «Не хочу», — думаю я. Не хочу танцев, не хочу чужих взглядов, не хочу снова чувствовать себя глупой.
В комнате я срываю с себя одежду, как будто она виновата во всём, и сжимаю челюсти так, что ноют зубы. Швыряю вещи на стул, кутаюсь в халат, будто это броня, и почти бегом иду в ванную. Нужно смыть всё — и пот, и липкое чувство унижения, и этот утренний дурдом.
Вода шумит, но не заглушает мыслей. Я тру кожу мочалкой до красноты, будто смогу стереть из памяти их троих — счастливую картину, где мне места нет. Но чем сильнее тру, тем отчётливее вижу: Лиза с её ухоженной улыбкой, Сая, прижимающаяся к ней, и Эрлан, который смеётся так, как со мной не смеялся.
Злюсь. На себя, на него, на эту дурацкую слабость. Мне ведь всегда было плевать на чужие семьи и чужие отношения, я умела держать дистанцию. А тут — что? Почему внутри так больно, будто мне что-то пообещали и тут же отняли?
«Ты же взрослая женщина, Наташа, — говорю себе, уткнувшись лбом в холодную плитку. — Он не твой. И на хер он тебе сдался».
Но сердце не слушает. Оно упорно колотится так, будто я всё ещё стою там, возле загона и смотрю на них — чужую, но слишком красивую, слишком правильную семью.
Облив себя сначала кипятком, потом ледяной водой с ног до головы, я, наконец, чувствую, как бешеный вихрь внутри стихает. Словно после урагана: да, всё разбросано, но уже видно, что это можно собрать. Я глубоко выдыхаю, выхожу из душа, капли бегут по коже, полотенце скользит, обматываю его вокруг себя и тянусь к щётке.
И тут — хлопок двери. Она не просто открывается, а распахивается, ударяется о стену, и я вздрагиваю. На пороге — Эрлан. Стоит, как ни в чём не бывало, держа под мышкой стопку каких-то вещей — то ли чистые полотенца, то ли свои вещи.
Мы встречаемся глазами. Его взгляд скользит по мне, останавливается на каплях, блестящих на коже, и становится таким, что у меня в животе сразу падает что-то тяжёлое. Полотенце предательски норовит сползти, я прижимаю его крепче, чувствуя, как пульс стучит в висках.
— Ты… с ума сошёл?! — вырывается у меня. Голос тихий, но злой, срывающийся. — Стучаться не пробовал?
Он чуть приподнимает уголок губ, будто это всё ему в удовольствие. Забавляется паршивец.
— Пробовал, но у тебя привычка что ли не закрывать на щеколду, — лениво отвечает, шагнув внутрь.
Весь воздух между нами искрит. Я стою, мокрая, злая, нервная, но адреналин херачит по венам, будь здоров, он — с этой своей дурацкой уверенностью, и кажется, если он сделает ещё шаг — тут же что-то страшное произойдет.
— Пошёл вон! — я шиплю, вцепившись в полотенце так, что костяшки белеют.
Эрлан даже не дёргается. Хмыкает, словно это не я его выгоняю, а просто для фона звук. Спокойно закрывает дверь — только не за собой, а отрезает меня от мира. Ситуация на грани фола.
— И не подумаю, — ухмыляется он, бросая вещи на край раковины. Это его одежда, а не полотенца.
— Ты серьёзно? — у меня голос срывается. Но он, словно специально, чтобы вывести меня из себя, начинает медленно расстёгивать пуговицы на рубашке. Спокойно, размеренно, будто я здесь — никто, будто он в своём доме, и я случайная тень.
— Выйди! — стараюсь звучать спокойно, но выходит какой-то сдавленный вой. — Три минуты, и вся ванная твоя. Три!
— Ммм, три минуты, — протягивает он, бросает на меня косой взгляд, и я понимаю: он издевается. Последняя пуговица расстегнута, рубашка сползает с его плеч и оказывается на банкетке.
— Ты с ума сошёл? — я едва не задыхаюсь.
А он уже берётся за ремень джинсов, металл пряжки звенит слишком громко в этом тесном пространстве. У меня терпение на исходе, пальцы подрагивают от желания вцепиться в его красивое лицо и расцарапать как дикая кошка.
— Какого чёрта ты делаешь?! — вырывается у меня.
— Раздеваюсь, — спокойно бросает Эрлан, даже не удостаивая меня взглядом. — Это ведь ванная. Здесь так принято.
И в этот момент я понимаю: если он дёрнет молнию, я либо взорвусь, либо сама выпихну его в коридор, даже если полотенце останется висеть на дверной ручке.
— Раздевайся перед своей женой, а меня уволь от этого дешманского стриптиза! — цежу я сквозь зубы, крепче вжимаясь спиной в стену ванной.
— А ты была хоть раз на мужском стриптизе? — голос Эрлана тихий, но такой наглый, что кровь приливает к лицу. Он оставляет в покое свои джинсы, упирает руки в бёдра, словно хозяин положения. — Ведёшь себя как девственница, хотя выглядишь как блудница.
Он делает шаг — короткий, дерзкий, и расстояние между нами исчезает. Я чувствую его дыхание, оно обжигает сильнее, чем кипяток из душа минуту назад. Его пальцы легко, почти лениво, смахивают капли воды с моего лица, как будто он имеет на это право.
— Не трогай меня, — выдыхаю, но голос звучит предательски глухо, не как приказ, а как просьба.
— Поздно, — ухмыляется он, задерживая руку у моего подбородка.
— Эрлан! — выдыхаю резче, чем хотелось бы, чувствуя, что пора закругляться с этой непонятной сценой. — Выйди, пожалуйста. По-человечески прошу.
Он не двигается.
— Что случилось? — спрашивает вдруг другим голосом, серьёзным, почти осторожным. Его взгляд пронзает, будто ищет во мне правду, которую я всеми силами пытаюсь спрятать. Я упрямо поднимаю подбородок, встречаясь с его глазами, и поджимаю губы. Внутри всё рвётся на части: злость, стыд, какая-то предательская тяга к нему.
— А если я скажу, что случилось, — дерзко бросаю, — ты что, исправишь это? Ты же не мой психотерапевт, Эрлан.
Он ухмыляется краешком губ, но в глазах никакой насмешки, только внимательность, от которой становится тревожно спокойно.
— Попробую. Если ты доверишься.
— Вот уж довериться тебе… — качаю головой. — Это как прыгнуть в пропасть и надеяться, что там внизу матрас.
— Ну, а если серьезно, — Эрлан чуть отстраняется, будто понимает, что его близость мешает мне дышать. Голос его звучит спокойнее, но от этого только сильнее цепляет. — Утром ты выглядела счастливой, особенно в новом наряде. Все рабочие прожужжали мне уши, какая ты красотка. Многие бы подкатили, да боятся, что ты им не по зубам… да и не по карману.
Я сдержанно улыбаюсь, но внутри будто расправляются крылья. Знать, что он заметил мой образ, что оценил не только он, но и его люди — приятно до дрожи в пальцах. Это как тайная победа, о которой никто не должен знать, но сердце все равно гордится.
Мысли сами лезут в голову: хочется достать телефон, показать Эрлану кадры, где я смеюсь на фоне гор, где ткань юбки играет на ветру, где солнце подчеркивает каждую деталь вышивки. Хочется сказать: смотри, вот это — реклама лучше любых буклетов. С этими роликами база станет местом, куда люди будут ломиться ради картинок, эмоций, антуража. Я прямо вижу, как подписчики с жадностью пересматривают каждый сторис и мечтают оказаться здесь.
Но язык предательски прикушен. Я боюсь, что, если заговорю, он услышит в моем голосе то, чего я сама не хочу признавать: желание его одобрения. Поэтому я делаю вид, что просто спокойно улыбаюсь, а внутри всё звенит от нетерпения и нереализованного порыва.
— Я тебе уже говорила, я не связываюсь с женатыми, это для меня табу.
— А кто тебе сказал, что я женат? — его голос мягкий, но с ехидцей, словно он играет со мной. — Сая, конечно, не в капусте найдена, аист ее тоже не приносил, Лиза — ее мать, но мы с ней в разводе несколько лет. И это никак не мешает нам быть неплохими родителями для нашей дочери. Выдохнула?
Он снова сокращает расстояние между нами, и я невольно втягиваю живот, сердце бешено колотится. Мускулистая грудь Эрлана так близко, что кажется, могу ощутить его тепло стоит только прикоснуться. Каждое его движение, каждая тень на лице вызывают у меня внутренний пожар. Я готова сорваться, и в то же время рука сжимается в кулак, пытаясь удержать себя. Его глаза скользят по мне, вызывая смесь раздражения и… чего-то, что я не хочу признавать.
