Малышка такая серьезная сейчас. Смотрит перед собой, держит лошадку в руках — ту самую, любимую, с облупившейся краской на шее. Пальчики аккуратно гладят игрушечную шерсть. И во всём её виде — ожидание и какая-то тихая надежда.
Я опускаюсь рядом, осторожно собираю волосы, разделяя их на две ровные части. Она не шевелится. Тихо сидит, доверяя мне полностью, и от этого доверия внутри что-то перехватывает. Аккуратно провожу расческой по первой пряди — медленно, стараюсь не дергать. Волосы мягкие, шелковые. Малышка вздыхает едва слышно и чуть-чуть приваливается плечом. Мне так странно становится в этот момент. Будто я примеряю роль, которую всегда боялась даже произнести вслух.
— Не сильно натянуто? — тихо спрашиваю, приглаживая ладонью непослушную прядь.
— Нет, нормально, — отвечает Сая, слегка наклоняя голову, чтобы было удобнее.
От нее сладко пахнет, смесь шоколадного печенья и шампуня. Заплетаю первую косу, осторожно перебирая тонкие, шелковистые волосики. На ощупь волосы как у ее отца. Приятно их трогать. Странный трепет в груди заставляет меня сглатывать ком в горле. Меня затапливает неконтролируемая нежность к этой малышке, хочется обнять ее и утопить в своей ласке и внимании. Хочется, что она рядом со мной находилась без напряжения, без страха что-то сделать не так, просто тихое доверие.
Нервно облизываю губы, делаю вид, что сосредоточена на косичке, но на самом деле с трудом подбираю слова:
— Саюшка… можно тебя спросить? Только если не хочешь — не отвечай.
Девочка слегка кивает. Нервничаю. Любить Эрлана сложно, ведь помимо крутой фамилии, влиятельных родственников, у него есть дочь, которая для него очень важна. Мнение Саи играет не последнюю роль.
— А как ты… ну… — сглатываю. — Как ты думаешь, если папа будет… встречаться с кем-то? Может быть, жить… с другой женщиной. Что ты об этом думаешь?
Сая не выглядит удивлённой. Ощущение такое, что не раз об этом думала. При моем вопросе неопределенно пожимает плечами — движение маленькое, но невероятно взрослое.
— Мама всё равно будет приходить, — уверенно говорит она. — Папа с мамой друзья. Мама будет приезжать. Я знаю.
— Угу… — киваю, несмотря на то, что малышка не видит кивок. У меня сомнения, что ее мама будет приезжать, но вслух об этом не говорю.
— А папа… — Сая делает паузу, будто ищет самое точное слово. — Он должен чаще улыбаться.
— Улыбаться?
— Да, — девочка поворачивает лицо, заглядывая ей в глаза. — Он редко улыбается. Только когда ты рядом.
У меня перехватывает дыхание, будто кто-то изнутри расправляет крылья, мешая нормально вдохнуть. Сердце сбивается с ритма, и я, чтобы не выдать себя, делаю вид, что сосредоточена на пряди волос в пальцах.
Я раньше не замечала, точнее не понимала, что рядом со мной Эрлан другой. Но сейчас, оглядываясь назад, кусочки складываются в единую картину. Он улыбался в нужные моменты, шутил, позволял себе что-то мягкое в голосе только рядом со мной. И это контрастировало с тем, как он разговаривал с остальными: коротко, жестко, как будто время — ресурс, а люди — помехи.
Ирония в том, что я первая считала себя просто частью его рабочих будней. А оказывается — нет. Его взгляд становился теплее, стоило мне появиться в комнате. Он задерживал на мне глаза дольше, чем нужно. И каждый раз, когда он подходил ближе, все внутри меня будто подрагивало, словно кто-то дергал за тонкие нити глубоко под кожей.
— Ты думаешь, что рядом со мной у него хорошее настроение? — спрашиваю, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. Сая сидит тихо, и я начинаю плести колосок.
— Да, — отвечает она кратко, с какой-то детской уверенностью, будто говорит очевидную вещь.
И я понимаю по её тону — обсуждать ей это не хочется. Она просто констатирует факт. А у меня в голове от её «да» все переворачивается. Если он действительно меняется рядом со мной.… Если его настроение зависит от меня…
Мурашки поднимаются по позвоночнику, расползаются по плечам. Стоит только вспомнить, как он касается меня — вроде невзначай, но пальцы будто прожигают кожу. Как будто он ставит на мне свои невидимые метки.
Когда его ладонь ложится на мою талию, я едва дышу. Когда он скользит пальцами по щеке, у меня внутри всё трепещет, будто сердце перепутало ритм и пытается найти новый, подходящий под его дыхание. Когда он целует… Господи… Мне кажется, мои губы помнят каждое его движение, как отдельный язык. Они горят, как будто он оставляет на них невидимое пламя — нежное, обволакивающее, от которого невозможно уйти.
Сая чуть двигается, и я возвращаюсь к косе. Она сидит тихо, доверчиво, а я плету и думаю о мужчине, который так спокойно вплелся в мою жизнь, что я не заметила, как стала зависеть от его теплоты, запаха, прикосновений. И от одной только мысли о нем каждая клеточка трепещет, как если бы он стоял сейчас прямо за спиной.
— А ты сейчас сильно занята? — спрашивает Сая, когда я закрепляю резинку на конце косы и опускаю руки. Голос у нее тихий, но в нем есть надежда. Такая чистая, такая простая, что у меня внутри что-то сжимается.
— Пока свободна, — бросаю взгляд на часы.
Два часа у меня, может, чуть больше. Не бог весть что, но и не крохи. В моей прежней жизни я могла прожечь это время в телефоне или бегая по чужим проблемам. А здесь… здесь каждая минута с этим маленьким человеком кажется возможностью. Попробовать стать частью ее мира. Построить мостик, который не обрушится, стоит мне сделать шаг вперед.
Мы поднимаемся с пола. Я протягиваю ей руку, и она цепляется за мои пальцы так уверенно и так естественно, будто мы делали это всегда. Улыбается широко, бесхитростно, и я отвечаю ей той же улыбкой.
В такие моменты мне никогда не понять Лизу. Как можно уйти от двух удивительных людей — маленькой девочки с глазами, в которых помещается целая вселенная, и мужчины, который держит на себе этот дом, эту землю и, кажется, весь мир? Неужели ее сердце молчит, когда она вспоминает их? Неужели ее не терзает сожаление?
А меня терзало бы. Я бы, наверное, умерла от мысли, что оставила их. Впрочем, ее отсутствие сейчас — моя удача. Мне не нужно бороться за место в жизни Саи. Просто быть рядом. Просто не разрушать доверие.
Я даже не спрашиваю Эрлана, что он собирается говорить дочери, когда та заметит, что мама приезжает все реже и реже. Этот разговор — не мое поле боя. Пока. Но если однажды он попросит меня быть частью объяснений… я приму. Потому что в этой семье я не чувствую себя чужой.
Мы выходим на террасу, и Сая вырывает ладонь из моей. Это неожиданно, что я теряюсь. Секунда и малышка в платье уже мчится по лужайке. Она подхватывает забытый кем-то мяч — маленький, детский — и пинает его в мою сторону. Мяч катится, прыгая по траве, а я ловлю его ногой и чувствую, как улыбка сама растягивает губы.
Я не стою в стороне — это вообще про меня больше не работает. Я разгоняюсь и отправляю мяч обратно. Сая визжит от радости, как будто забила гол и выиграла чемпионат мира.
Наверное, со стороны действительно забавно смотреть на две девчонки в платьях, гоняющие мяч между ромашками и клумбами. Но пусть смеются. Стереотипы — для тех, кто боится жить. А мы — живем.
И пока мы играем, ветер подхватывает края моего платья, солнце греет плечи, и меня накрывает чувство, которое я боялась даже произносить вслух. Однажды я назову эту девочку своей. Не потому что хочу заменить ей мать — нет. А потому что семья — это не про кровь, не про формальности, не про чьи-то штампы.
Семья — это когда никто не чужой. Когда двое смотрят на тебя и прижимают к себе просто потому, что ты с ними.
Сая смеется и снова бежит за мячом, а меня накрывает волна бушующей радости, что я едва дышу. И я не боюсь будущего. Я жду его.
— А тебе идет ребенок. И если бы ты захотела, эта малышка могла быть наша.
Голос за спиной мгновенно парализует меня. Ни одна мышца не подчиняется. Пальцы, которыми только что держала мяч, будто чужие. В груди сдавлено, как если бы ледяная рука ухватила меня за сердце и начала медленно сжимать.
