— Но… я как раз…

— Закрой рот и слушай. Ты даешь ей «Контракт номер один».

Между нами висит недолгая пауза, но я знаю, что он все понимает.

— Тот самый, — безапелляционно продолжаю. — С полной передачей прав, с неустойкой в пять миллионов и запретом на увольнение без моего личного разрешения.

— Максим Александрович, это же… кабальные условия, она может не…

— Она подпишет. Ей нужны деньги. Дай ей аванс. Дай ей сейчас столько, сколько она попросит. К тебе требование одно — через пять минут её подпись должна быть на бумаге. И если ты пикнешь, что это мой приказ, или что я здесь... Ты меня понял?

— Понял, — охрипшим голосом коротко отвечает Петр.

Я не дам ей сбежать во второй раз. Теперь она будет работать на меня. Она сама подпишет себе приговор, сама загонит себя в золотую клетку, а ключ будет лежать у меня в нагрудном кармане.

Пока поднимаюсь в VIP-ложу, скрытую плотными бархатными портьерами, телефон в руке вибрирует. Открываю входящее сообщение и вижу на экране короткое: «Подписала».

Отлично, маленькая. Мышеловка захлопнулась.

Вслед за сообщением в ложу входят гости, которые были второй причиной, по которой я изначально приехал. Мои деловые партнеры, Громов и Вавилов — владельцы крупного строительного холдинга. Серьезные мужчины в костюмах за десять тысяч долларов, которые любят обсуждать слияния и поглощения под бокальчик чего-нибудь крепкого.

— Максим! — Громов протягивает мне широкую ладонь. — Ты сегодня мрачнее тучи. Неужели котировки упали?

Я пожимаю руки партнерам, натягивая на лицо дежурную маску радушного хозяина, хотя внутри всё клокочет.

— Просто усталость, — сухо бросаю в ответ, жестом приглашая их к столу. — Садитесь. Виски?

Разговор сразу же идет о делах. Тендер на застройку набережной, проблемы с логистикой, новые кредитные ставки. Обычно я люблю эти игры — кто кого пережмет, кто выбьет лучшие условия. С момента, как я вошел в мир бизнеса — я живу этим адреналином.

Но сегодня их голоса звучат для меня как назойливый шум помех в радиоэфире.

— …и если мы надавим на администрацию, то получим разрешение на высотность, — вещает Вавилов, крутя в руках бокал. — Как думаешь, Беркутов? Стоит рискнуть?

Я сижу, откинувшись в кресле, и смотрю на пустую сцену внизу. Там, за кулисами, сейчас переодевается она. Моя Аня.

Я представляю, как с неё снимают то невзрачное платье, в котором она пришла, как шелк нового платья скользит по её коже. По той самой коже, которую я метил поцелями неделю назад.

— Максим? — настойчивый голос Громова пробивается сквозь мои фантазии. — Ты с нами?

— Стоит, — отвечаю я, даже не вникая в суть вопроса. — Риск — это единственное, что заставляет кровь бежать быстрее. Но если прогорите — я выкуплю ваши долги за бесценок.

Партнеры залились хохотом, оценив шутку. Они не знают, что я не шучу. И не знают, что мой риск сейчас находится этажом ниже и стоит гораздо дороже, чем любой строительный проект.

— Ты какой-то дерганый сегодня, — уточняет Громов, прищурившись. — Неужели женщина?

— Инвестиция, — отрезаю , делая большой глоток виски. — Сложный актив. Требует… ручного управления.

В этот момент свет в зале делают приглушенным, а музыка меняется — на сцену выходит она. Разговоры партнеров мгновенно превращаются в белый шум. Я не замечаю и не слышу ничего вокруг. Сейчас весь мир сузился до одной точки.

В эту секунду, когда я вижу её в этом черном платье… у меня темнеет в глазах. Разрез до самого бедра — обнажающий молочную кожу при каждом шаге, декольте — открывающее беззащитную шею и ту самую ложбинку груди.

От нахлынувших эмоций, я сжимаю стакан в ладони так, что стекло жалобно скрипит. Громов что-то продолжает твердить про проценты, но я останавливаю его жестом, глядя только на сцену:

— Что? — не понимающе смотрит на меня партнер.

— Я сказал, тихо, — цежу сквозь зубы, не оборачиваясь. — Сейчас будет песня.

Громов и Вавилов замолкают, переглядываясь, будто чувствуя исходящую от меня волну агрессии.

Первая вступительная песня проходит незаметно и легко, погружая всех гостей ресторана в расслабленную атмосферу всего заведения. На второй песне белокурая нимфа поднимает глаза и наши взгляды встречаются через весь зал. Я вижу, как в мгновение она бледнеет. Она узнала. Она поняла, кто настоящий хозяин этого места. Страх в её глазах вкуснее самого дорогого односолодового.

Бойся меня, маленькая, — мысленно произношу, салютуя ей бокалом. Партнеры думают, что я чокаюсь с ними, но я пью за неё. — Бойся меня и желай. Потому что я вижу, как твои соски твердеют под тканью от моего взгляда. Ты реагируешь на меня. Твое предательское тело помнит мои руки.

Она продолжает петь, но теперь она поет будто только для меня. Это приватный танец голосом, как стриптиз души. Она выворачивает себя наизнанку, и я жадно впитываю каждую ноту, чувствуя, как в паху нарастает тяжелое, болезненное напряжение.

— Максим Александрович, — сбоку появляется начальник охраны. — Петр спрашивает, что делать после выступления? Отпустить домой?

Я ставлю пустой бокал на стол с таким стуком, что партнеры подпрыгивают от неожиданности.

— Нет.

— Простите, господа, — я встаю с места, давая понять партнерам, что встреча окончена. — Дела. Для вас управляющий подготовил развлекательную часть мероприятия. Вас проводят. — пожимаю руки захмелевшим мужчинам, желая проводить их как можно быстрее.

Я снова поворачиваюсь к охраннику:

— Подними её сюда. Я хочу… обсудить репертуар.

— Понял. — коротко отвечает охранник, приглашая моих гостей пройти за ним.

— И еще, — я останавливаю его уже у лестницы. — Поставь своих бойцов по периметру сцены. Если хоть один ублюдок в зале попытается к ней прикоснуться или просто подойдет ближе чем на метр — выводим из заведения и заносим в черный список. Сразу. Без предупреждения.

Охранник кивает и бесшумно уходит, забирая с собой партнеров навеселе.

Я расстегиваю верхнюю пуговицу рубашки, которая вдруг стала душить. Адреналин бурлит в крови, смешиваясь с тестостероном. Максим, держи себя в руках. Нельзя снова набедокурить.

Но мысли в моей голове бьют набатом: “Она моя. Теперь — по закону, по факту и по праву сильного. И в этот раз игра пойдет по моим правилам. Ты хотела стереть меня из памяти, Аня? Не выйдет. Я выжгу себя на твоей коже заново, так глубоко, что ты забудешь свое имя.”

Начальник охраны открывает передо мной тяжелую портьеру VIP-ложи, и меня тут же обдает смесью ароматов из сандала, морозной свежести и дорогих сигар. Запах Максима.

Мои легкие спазмирует, а ноги становятся ватными и предательски подгибаются. Инстинкт самосохранения орет в ухо: «Беги!». Просто беги, пока он снова не сломал тебя. Развернись, оттолкни охранника, наплюй на неустойки, контракты и долги. Но за спиной стоит непробиваемый «шкаф» в черном костюме. Пути назад нет. Только вперед — в пасть к чудовищу.

Я осторожно делаю шаг вперед, и вижу, что Беркутов один. Его «свита» — те мужчины в дорогих пиджаках, которых я видела со сцены — исчезла, словно растворилась в воздухе. Мы остаемся в вязком полумраке, разбавленном лишь тусклым светом уличных фонарей, пробивающимся сквозь плотные бархатные портьеры.

Он сидит в глубоком кожаном кресле, небрежно вытянув длинные ноги, и крутит в пальцах пустой бокал. Стекло ловит блики, гипнотизирует. На меня он даже не смотрит, словно я — пустое место.

— Сядь, — его голос звучит тихо, почти лениво, но в нем сквозит нотка приказа.

Во мне вспыхивает маленькая искра сопротивления.

— Я постою, — дрожь в голосе выдает мое волнение. — О чем вы хотели поговорить, Максим Александрович? О репертуаре?

Он медленно поднимает голову. В полумраке его глаза кажутся черными провалами, но вижу, что там, на дне, пляшут темные искры. Он усмехается — одним уголком рта, оценивая мою позу, мои побелевшие от напряжения костяшки пальцев, и часто вздымающуюся грудь. Ему это нравится.