— Что?

— Ну вот же! — ассистентка тычет ей в лицо планшет. — Пишут, что сестра тебя продала Беркутову! Что ты отрабатываешь её долги в постели! Это правда? Тут скан какого-то договора!

Я вижу, как с лица Ани мгновенно слетает улыбка. Она становится белой, как мел, а руки начинают дрожать, планшет выскальзывает и с грохотом падает на пол, разбивая экран.

— Вон! — рявкаю я, выходя из тени.

— М-максим Александрович... я думала… — ассистентка пятится назад, забыв о разбитом планшете.

— Вон отсюда! — мой голос гремит на всю студию. — Уволена. Чтобы духу твоего здесь не было через минуту.

Девчонка вылетает пулей, а звукорежиссер вжимает голову в плечи, делая вид, что слился с микшерным пультом.

Я захожу в «аквариум». Тяжелая дверь закрывается за мной, отсекая звуки.

Аня стоит, прижавшись спиной к звукоизоляционной панели и часто дышит, хватая ртом воздух, как рыба на берегу.

— Это Катя... — шепчет она, глядя на меня стеклянными глазами. — Это тот договор... откуда он?Она продала меня дважды, Максим. Сначала тебе, а теперь — им всем.

Она сползает по стене. Её мир, который она с таким трудом собирала последние дни, рушится. Что сейчас творится в этой маленькой белокурой головке одному богу известно.

— Аня, посмотри на меня.

Я медленно подхожу к девушке и сажусь перед ней на корточки.

— Аня, пожалуйста,посмотри на меня..

— Все узнают... Они будут тыкать пальцем... «Подстилка»... «Товар»... Егор говорил, что я шлюха, и теперь все так думают.. — малышка мотает головой, закрывая лицо руками.

— Мне плевать, что они думают.

Я беру её за запястья и силой отнимаю руки от лица, заставляя посмотреть на меня.

— Дыши. Вдох. Выдох. Смотри на меня.

— Зачем она так? — в её голосе столько детской обиды, что мне хочется выть. — Я же всю жизнь помогала ей... Я же пошла к тебе, потому что думала что ей грозит опасность…Почему она меня так ненавидит?

— Потому что ты лучше, — жестко произношу в ответ. — Потому что ты талантлива, а она — пустышка, способная только потреблять. Это грязная зависть, Аня.

Она начинает плакать навзрыд и я делаю единственное, что могу в эту минуту — резко притягиваю её к себе. Обнимаю, создавая кокон, вжимаю её мокрое от слез лицо в свою рубашку.

— Тише, — шепчу девушке в макушку, чувствуя, как её горячие слезы оседают на тонкой ткани рубашки. — Всё. Я здесь. Я разберусь.

— Мне стыдно... — рыдает она. — Как я теперь выйду на улицу? Как я посмотрю людям в глаза?

— Ты будешь смотреть на них сверху вниз. Потому что ты — королева, а они — грязь под ногами. — я немного отстраняю девушку от себя. — Послушай меня, Аня. Завтра этой статьи не будет. Я удалю её из поиска. Я найду каждого, кто это репостнул. А Катя... Катя узнает, что такое настоящий долг. Я перекрою ей кислород. Она приползет к тебе на коленях, но будет поздно.

Она цепляется за лацканы моего пиджака, комкая дорогую ткань.

— Не отпускай... — шепчет она будто в бреду. — Пожалуйста, не отпускай меня сейчас.

— Я не отпущу.

Мы сидим на полу в студии. Вокруг аппаратура на миллионы, за стеклом — перепуганный персонал, а у меня на руках рыдает девушка, которую предали все, кто должен был любить.

И в этот момент я понимаю, что окончательно перешел черту.Я больше не инвестор, который хочет защитить свои вложения — я мужчина, который держит на руках свою женщину. И я готов сжечь ради неё весь мир, начиная с её сестры и заканчивая этим недоноском Егором.

Дверь приоткрывается и из нее с перепуганным лицом выглядывает Петр, мой управляющий.

— Максим Александрович, там пресса у входа, целая толпа. Видимо кто-то слил геолокацию. И эти демоны жаждут комментариев про «покупку певицы».

Я чувствую, как Аня напрягается в моих руках, сжимаясь в комок.

— Выведи машину к черному ходу, — бросаю я Петру, не разжимая объятий. — Охрану собрать в коридоре. Нигде не должно всплыть ни одного снимка. Если хоть одна вспышка сработает в её сторону — разобью камеру об голову фотографа и засуну объектив ему в глотку.

Петр кивает и исчезает.

— Вставай, — говорю я мягко, поднимая Аню. — Мы уезжаем.

— Куда?

— Домой. К Стефе. Там высокий забор и нет интернета, если мы его отключим.

Я стираю большим пальцем тушь с её щеки.

— И запомни, Аня. Всем плевать на правду. Людям нужно только шоу. Но мы не дадим им шоу — они получат войну.

Я снимаю свой пиджак и накидываю ей на плечи, укрывая с головой, как капюшоном.

Мы выходим в коридор. Я держу девушку за талию так крепко, как будто пытаюсь удержать самый ценный бриллиант от взглядов посторонних.

Мы идем сквозь строй охраны. Я вижу вспышки за стеклянными дверями главного входа, слышу выкрики: «Анна! Сколько стоила ваша ночь?!».

Я чувствую, как она вздрагивает.

— Не слушай, — шепчу я. — Слушай только меня.

Мы вырываемся через запасной выход и я заталкиваю малышку в машину, сажусь рядом и блокирую двери.

— Поехали, — командую я водителю. — Быстро.

Аня сидит рядом и дрожит, спрятавшись под моим пиджаком.

Я беру дрожащую руку девушки и чувствую что пальцы ледяные. Я сжимаю их в своей ладони, пытаясь передать своё тепло и унять ее дрожь.

Война объявлена, Катя. Ты продала сестру за копейки. Теперь ты узнаешь цену, которую придется заплатить за предательство моей женщины.

Мир за окном автомобиля превратился в размытое серое пятно. Дождь барабанит по крыше, а я сижу, одолеваемая бурей эмоций, сжавшись в комок на переднем сиденье.

— Катя... — шепчу я, глядя на свои руки. — Она продала меня. За сколько, Максим?

Он не поворачивает головы, но я вижу, как дергается желвак на его скуле.

— За копейки, Аня. За тридцать тысяч долларов. Столько стоила твоя репутация в её глазах.

Тридцать тысяч. Вот такая цена сестринской любви и моего позора.

Слезы снова душат, но я заставляю себя сглотнуть их. Я не буду больше плакать. Я выплакала всё там, в студии, на его рубашке. Теперь внутри осталась только пустота.

Мы въезжаем в поселок и через лобовое я вижу, что Стефа уже ждет на крыльце. Она без верхней одежды, в одном домашнем костюме, несмотря на холод. Ветер треплет её волосы, а ее лицо перекошено от гнева.

Она уже все знает. Не удивительно, ведь сейчас интернет работает быстрее света.

Максим глушит мотор.

— Идем.

Он выходит, открывает мне дверь и подает руку. Я опираюсь на его ладонь, вылезая из машины, как сломанная кукла, ощущая, что ноги совсем не держат.

Стефа подлетает ко мне еще до того, как я успеваю сделать шаг.

— Твари! — шипит она. — Какие же твари... Нюся...

Она обнимает меня, прижимая к себе.

— Я видела. Я всё читала. Не смей верить ни слову из того, что пишут эти шакалы! Ты слышишь? Ни слову!

— Там правда, Стефа, — глухо говорю я ей в плечо. — Я действительно... товар.

— Заткнись! — рявкает она, отстраняя меня и встряхивая за плечи. — Ты не товар! Ты жертва обстоятельств и дрянной семейки! А Катя... если я её встречу, клянусь — я вырву ей хребет голыми руками.

— Стефа, — резко прерывает Максим. — Уведи её. Ей нужно выпить и лечь, а я останусь на террасе. Мне нужно сделать пару звонков.

Стефа кивает, мгновенно переключаясь с режима фурии на режим наседки.

— Идем, милая. Я заварила чай с мятой, и коньяк достала. Сейчас мы тебя починим.

Она уводит меня в дом, а я оглядываюсь на Беркутова.

Максим стоит у машины, доставая сигареты. Я никогда не видела, чтоб он курил, даже не знала о его вредной привычке. Сейчас он закуривает резким, нервным движением, и набирает номер. Его лицо в сумерках кажется грозным и отстраненным.

Стефания укутывает меня в плед, сует в руки чашку с чем-то горячим и сильно пахнущим алкоголем. Мы сидим в теплой гостиной с плотно задернутыми шторами.

— Пей, — приказывает она. — Это лекарство.