— Егор, мне к восьми на работу! — я натягиваю джинсы, прыгая на одной ноге и чуть не падая. — У меня контракт! Опоздание — штраф пятьдесят тысяч! У меня нет таких денег, ты же знаешь!

— Пятьдесят штук за опоздание? — Егор хмыкает, лениво поднимаясь с пола. — Что за урод придумал такие правила?

— Это элитный ресторан, Егор. Там жесткая дисциплина.

— Да плевать я хотел на его элитность. Ты моя девушка, а не его рабыня. Позвони и скажи, что задержишься. Пусть подождут. Ты же звезда.

Я замираю с зубной щеткой в руке, глядя на него через отражение в зеркале ванной. Он сейчас это серьезно?

— Ты не понимаешь, — выплевываю я пасту. — Там так не работает. Если я опоздаю, меня уничтожат.

Я быстро умываюсь ледяной водой, хватаю сумку и выскакиваю в прихожую. Егор стоит в дверях, перегородив выход своим телом. Он в одних трусах, его тело кажется рыхлым, домашним и каким-то... пугающе обычным по сравнению с мощной, хищной фигурой Максима.

«Господи, Аня, перестань их сравнивать! Перестань думать о Беркутове, когда перед тобой стоит другой!» — одергиваю я себя.

— Дай пройти, пожалуйста.

— Я отвезу тебя, — он не двигается.

— Не надо, на метро быстрее, там пробки… — пытаюсь отвязаться от настойчивого парня.

— Я сказал — я отвезу, — он хватает меня за запястье. Не больно, но настойчиво, пальцы сжимаются кольцом. — Я не хочу, чтобы моя девушка толкалась в метро с потными мужиками. Я буду ждать в машине через пять минут.

Он отпускает руку и идет одеваться, шаркая ногами, а я остаюсь стоять посреди коридора и смотреть на краснеющее пятно на запястье. “Это забота. Просто забота, наверное он волнуется и хочет как лучше.” — зачем-то убеждаю себя.

Я продолжаю повторять это про себя как мантру, пока мы едем в его старом «Форде». В салоне пахнет затхлостью, дешевым табаком и ароматизатором «Елочка», от которого першит в горле. Егор всю дорогу держит мою руку на рычаге коробки передач, стискивая её каждый раз, когда кто-то нас подрезает или когда мы встаем на светофоре.

— Этот Беркутов, хозяин заведения.. — начинает он снова, глядя на дорогу исподлобья. — Вас что-то связывает? Ты с ним спала?

Вопрос бьет под дых, выбивая воздух.

— Что? — поднимаю шокированный взгляд на парня напротив.

— Ну, тогда. Когда пропала на неделю. Ты была с ним?

— Егор, я не хочу это обсуждать, — я отворачиваюсь к окну, разглядывая серые улицы.

— Значит, спала, — он резко бьет ладонью по рулю, машина виляет, и сзади нам сигналят. — Я так и знал. Откуда он взялся? Он поэтому взял тебя на работу, чтобы потешить самолюбие? А ты и рада стараться, бежишь к нему по первому свистку!

— Прекрати! — кричу я, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. — Если ты сейчас же не заткнешься, я выйду прямо здесь!

Мы резко тормозим у служебного входа в ресторан. На часах без двух минут восемь..

— Ань, прости, — Егор тут же меняется в лице, натянув дежурную добродушную улыбку. Он хватает меня за руку, не давая открыть дверь. — Я просто ревную. Я с ума схожу от мысли, что кто-то тебя трогал. Ты же моя. Только моя, слышишь?

— Мне пора, — я не глядя выскакиваю под моросящий дождь.

— Я заеду вечером! — кричит он мне в спину. — И звони мне каждый час!

Не оглядываясь бегу ко входу, надеясь успеть вовремя. “Боже, когда моя жизнь перестанет быть вечной погоней и бегством!”

Я влетаю в стеклянные двери ресторана ровно в восемь часов.

Петр Аркадьевич стоит у стойки администратора, словно часовой и поглядывает на часы, висящие на стене.

— Успела, — разочарованно тянет он. — Ладно, марш в гримерку. Сегодня у нас день преображения. Босс сказал сделать из тебя человека.

Следующие десять часов превращаются в изысканный ад. Максим не появляется, но его незримое, тяжелое присутствие ощущается везде — в каждом приказе персонала, в каждом блике зеркал.

— Волосы! — истерично кричит стилист, дергая меня за пряди так, что из глаз сыплются искры. — Босс сказал ему нужен глянец!

— Одежда! — костюмер швыряет в меня платья одно за другим, не давая опомниться. — Нет, это слишком закрытое. Мерить всё! Живее! Босс сказал: “Привлекательность, но не пошлость”.

Я чувствую себя куклой — меня крутят, вертят, колют булавками, заливают лицо лаком до такой степени, что кожа перестает дышать. Мне не дают ни минуты передышки.

— Можно кофе? — прошу я к обеду, едва держась на ногах от голода и головокружения.

— Какой кофе? — рявкает фотограф, настраивая свет. — У нас съемка для афиши через пять минут! Живот втяни! Глаза несчастные сделай! Босс хочет драму, а не сонную муху!

Телефон в сумке разрывается. Я вижу загорающийся экран. Егор (10 пропущенных) . Егор (15 пропущенных) . Егор (20 пропущенных) .

Сообщения сыплются одно за другим, как удары молотка:

«Ты где?»

«Почему не берешь?»

«Ты с ним?»

«Скинь фото, кто рядом. Немедленно».

«Я сейчас приеду и разнесу эту шарагу».

Я украдкой, пока меняют фон, пишу: «Я на съемке, не могу говорить, здесь ад».

В ответ прилетает мгновенно: «Мне плевать. Если через минуту не возьмешь трубку, я захожу внутрь. Я не позволю делать из меня идиота».

Меня накрывает ледяная паника, ведь если Егор ворвется сюда... Если он устроит скандал... Петр доложит Максиму. Максим выпишет штраф или сделает что похуже. Он просто сотрет меня в порошок.

— Перерыв пять минут! — кричит фотограф, меняя объектив.

Я хватаю телефон и выбегаю в коридор, к черному ходу. Трясущимися руками отвечаю на сотый звонок за сегодня:

— Егор, ты с ума сошел?! — шиплю я в трубку. — Я работаю!

— Ты работаешь ртом или чем-то еще? — голос Егора пьяный, злой и тягучий. — Я стою у входа, но храна меня не пускает. Скажи им, что я твой парень!

— Уходи немедленно! Меня уволят!

— А пусть увольняют! Я тебя обеспечу!

— Чем?! — я срываюсь на крик, голос звенит от напряжения. — Чем ты меня обеспечишь, Егор? Долгами? Мне и своих хватает!

Я сбрасываю вызов и прижимаюсь лбом к холодной стене, пытаясь не разрыдаться. Господи, за что? С одной стороны — ледяной тиран, который ломает меня, перекраивает под свой вкус, как кусок глины. С другой — истеричный ревнивец, который тянет меня на дно своей одержимостью..

— Тяжелый разговор, Анна Витальевна?

Тихий, но властный голос заставляет меня вздрогнуть всем телом и я резко оборачиваюсь, едва не выронив телефон.

В конце коридора стоит Максим. Он выглядит безупречно, как и всегда. Темно-синий костюм, белая рубашка, холодное спокойствие. Но в том, как он стоит — чуть наклонив голову, прищурившись, — я чувствую напряжение. Он не просто проходил мимо, а наблюдал.

Он медленно подходит ко мне и я инстинктивно вжимаюсь лопатками в стену, пряча телефон за спину, словно школьница. Сейчас он начнет орать за то, что я не на площадке.

Он молча останавливается совсем близко, но не вторгается в мое пространство грубо, как обычно. Его взгляд скользит по моему лицу, по новому макияжу, но задерживается не на шикарном платье-футляре, а на моих дрожащих губах и побелевших костяшках пальцев.

— Тебе идет, — ровно произносит он, но голос звучит глуше обычного. — Выглядишь дорого.

— Я не вещь, — огрызаюсь я по привычке, но голос срывается. — И у меня есть личная жизнь. Мой... мой парень ждет меня.

Максим хмурится. В его глазах на секунду мелькает что-то похожее на... беспокойство? Или брезгливость?

— Твой парень? — переспрашивает он, и в голосе звенит сталь. — Тот, который сейчас кидается на ворота и пытается выломать секцию забора?

— Он... он просто волнуется. Он эмоциональный. — я холодею от слов Беркутова.

— Эмоциональный? — Максим делает шаг ко мне, и теперь его лицо оказывается на уровне моего. — Аня, послушай меня. Я видел записи с камер — у него стеклянные глаза. Он орет на охрану матом, бьет ногами по металлу и не реагирует на слова. Это больше похоже не на простые эмоции, а на истерику.