— Иди сюда, бедолага. — с этими словами она крепко обнимает меня.

После некотролируемой ярости Егора и давления Максима это тепло кажется чем-то невероятным и простым.

— Спасибо, что приютили, — бормочу я ей в плечо.

— Глупости. Дом большой, я тут одна с кошкой с ума схожу. Хоть будет с кем вина выпить вечером.

— Ты останешься на завтрак? — Стефа отстраняется и смотрит на Максима.

— Нет.

Максим стоит на нижней ступеньке, не поднимаясь на веранду, будто оставляя между нами безопасную дистанцию.

— У меня дела в городе. Завтра пришлю водителя, отвезет на репетицию. — он разворачивается, чтобы уйти.

Мне вдруг становится страшно. Я с удивлением для себя осознаю, что боюсь, что он уедет и я останусь без давящей, но довольно надежной защиты. С другой стороны — это то, что мне нужно. Остаться в женской компании, вдали от всех этих сцен, проблем, и выкачивания из меня энергии.

Беркутов молча садится в машину и уезжает, оставляя меня стоять на крыльце чужого дома с разбитым сердцем и телефоном в руке.

— Ну всё, — Стефа берет меня под руку, параллельно захватывая чемодан, и тащит внутрь. — Хватит смотреть ему вслед, он не принц на белом коне, а скорее дракон. А драконам надо давать время остыть. У меня есть сырники и бутылка просекко — и, судя по твоему виду, нам понадобятся и то, и другое. А еще нам нужен лед для твоих синих запястий.

Я прохожу за гостеприимной девушкой, которая неожиданно для меня уже второй раз помогает мне сбежать от моих проблем, которые я кажется сама наживаю на свою пятую точку.

Дом Стефании оказался очень теплым и гостеприимным местом, а его хозяйка веселой и жизнерадостной девушкой. За три дня, проведенных с ней, я наконец смогла выдохнуть и расслабиться. Мы много болтаем, пьем чай и гуляем по территории поселка. Общение с сестрой Беркутова дается настолько легко, будто мы знаем друг друга целую вечность — и действительно, за эти дни мы обсудили столько всего, начиная от веселых историй нашего детства, заканчивая последними не самыми радужными событиями.

Сидя в глубоком кресле и поджав под себя ноги, я наблюдаю, как Стефания разливает вино по бокалам. Бордовая жидкость плещется о стекло, оставляя маслянистые капли внутри бокала тонко стекающие вниз.

Я не строю иллюзий. Я прекрасно понимаю, почему Максим поселил меня здесь. Не из-за внезапно вспыхнувшей любви — такие люди, как Беркутов, не влюбляются в свои проекты. Я для него — актив стоимостью в пять миллионов, проблемный актив, который нужно уберечь от вандалов вроде Егора, чтобы он начал приносить прибыль. Всё просто. Сухая математика, помноженная на его патологическую непереносимость чужого неповиновения. Как он сам сказал пару дней назад — он просто не любит, когда кто-то трогает его вещи.

— У тебя лицо человека, который пытается решить уравнение с тремя неизвестными, — голос Стефы вырывает меня из мыслей. Она протягивает мне бокал и садится напротив, зябко кутаясь в кашемировый кардиган. — Всё еще думаешь, что Макс держит тебя здесь как заложницу?

— Я думаю о том, что долг платежом красен, — я делаю глоток, чувствуя терпкий вкус на языке. — Твой брат одержим контролем, Стеф и кажется это ненормально. Врываться в квартиры, увозить людей, ставить охрану... Он ведет себя так, будто он господь бог, переставляющий фигурки на доске. Зачем ему это? Проще было бы уволить меня и взыскать неустойку.

Стефания грустно усмехается, глядя на огонь. В отблесках пламени её лицо, обычно счастливое, вдруг кажется очень усталым и каким-то... взрослым.

— Макс не играет в бога, Аня. Он играет в сапера.

— В смысле?

— Он пытается обезвредить мир до того, как этот мир рванет. Ты думаешь, он тиран, который наслаждается властью? Нет. Он просто выживший, который до смерти боится снова потерять.

Она замолкает, крутя ножку бокала. Я не тороплю её, чувствуя, что сейчас, в этой полутьме, она расскажет мне что-то важное.

— Знаешь, с чего началась его одержимость безопасностью? — тихо спрашивает она. — С меня.

Стефа делает большой глоток и продолжает, глядя куда-то сквозь меня:

— Когда я родилась, врачи поставили крест. Тяжелые роды, гипоксия, подозрение на ДЦП. Мать сходила с ума от вины, таскала меня по всем светилам и шаманам, а отец... Отец был жестким человеком. Он не умел жалеть. Он начал обвинять маму в том, что она родила «бракованного» ребенка. Максиму было шестнадцать, он всё это видел. Видел, как мама угасала, как отец давил. Он пытался быть взрослым, защищать её, но что может ребенок против титана?

Я слушаю, затаив дыхание. В мгновение образ Беркутова — непробиваемой скалы — начинает покрываться трещинами.

— А потом были Сочи, — голос Стефы становится глухим. — Отец отправил нас «развеяться». Дикий пляж, ни души. Мама пошла купаться, оставив Макса присматривать за мной на берегу. Он строил какие-то замки из песка, а потом... он говорит, что просто почувствовал что-то неладное. Он поднял голову — море спокойное, солнце светит, а мамы нет.

— Господи... — вырывается у меня.

— Он бросился в воду, звал её, нырял, хотя плавал плохо. Его вытащили, а её нашли только через час. Она просто тихо ушла под воду.

Стефа сжимает бокал так, что костяшки белеют.

— Отец тогда ничего не сказал. Но он посмотрел на Макса так... словно это он виноват. “Ты был мужчиной. Ты должен был уследить”. И Макс принял эту вину. Он решил, что если бы он был внимательнее, если бы он контролировал горизонт, мама была бы жива. С тех пор это его проклятие, Аня. Он контролирует каждый вдох, каждый шаг тех, кто ему дорог. Не для того чтобы владеть ими..скорее чтобы они не исчезли, пока он строит замки из песка.

— Это страшно, — шепчу я. — Жить с такой виной.

— Это еще не всё, — Стефа горько усмехается. — Спустя два года не стало и отца. Он ехал на переговоры с водителем и машина вылетела с трассы на пустом участке. Погибли мгновенно оба — отец и его шофер. Следствие тогда быстро закрыли: списали всё на водителя. Мол, не справился с управлением, уснул, может, сердце прихватило. Семью того водителя смешали с грязью, затравили, а самого водителя выставили убийцей.

Меня словно током бьет.

— Авария... — повторяю я эхом. — Мой отец тоже погиб в аварии. Мама говорила, он работал водителем у какого-то бизнесмена. Мы тогда срочно переехали, снимали квартиры, мама боялась...

Стефа смотрит на меня с сочувствием, но после глубокого вдоха продолжает рассказ.

— Макс не поверил, — продолжает она. — Ему было уже восемнадцать, и он уже тогда был упертым. Когда он вырос и получил власть, первое, что он сделал — поднял архивы. Нанял частных детективов, экспертов. Они год рыли землю и нашли. Это не была ошибка водителя, Аня. Тормозную систему повредили. Это было заказное убийство, замаскированное под ДТП. Водитель — его звали Виктор, кажется — до последнего пытался удержать машину. Он был героем, а его сделали козлом отпущения. Макс нашел виновных. Я не знаю, что он с ними сделал, и знать не хочу, но справедливость он восстановил. Только вот семью того водителя найти не смог — следы затерялись.

В комнате повисает тяжелая тишина.

Мой отец, с одной поправкой — Виталий. Не справился с управлением.

Пазл в моей голове складывается со страшным щелчком, но я боюсь в это поверить. Неужели? Неужели тот самый бизнесмен — это отец Максима? И теперь сын того человека, которого «убил» мой отец (пусть и невольно), держит меня в своем доме?

Судьба — злая шутница. Если Максим узнает, кто я... Если он узнает, что я дочь того самого водителя... Он ведь может возненавидеть меня, начать подозревать в чем-то. Или, наоборот, считать, что спасая меня, он отдает какой-то кармический долг той семье, которую не смог найти?

В прихожей хлопает тяжелая входная дверь, отрезвляя нас и отвлекая от тяжелого разговора.

— Я дома, — раздается глухой, знакомый до боли голос.