— Не ври мне! — Стефа резко затягивает узел повязки, заставляя меня шипеть сквозь зубы. — Я общалась с ней, Макс. Пока ты строил из себя Карабаса-Барабаса на совещаниях, мы пили чай на этой самой кухне. Я видела её глаза. Она не шлюха и не вещь. Она живая, добрая, талантливая девочка, которая попала в мясорубку сестринского предательства и твоего сумасшествия. Мы подружились, представь себе, и при каждом упоминании твоего имени, я видела, как её трясет.

— Она играет, — я отмахиваюсь, хотя слова сестры бьют больно. — Это всё манипуляция. Чтобы разжалобить.

— Это страх! — сестра толкает меня в плечо. — Ты запугал её, загнал в угол своим «отработай долг в постели». И теперь ты бесишься, что она нашла кого-то нормального? Того, кто возит её на свидания, а не выставляет счетчик за проживание?

— Этот «нормальный» ездит на ржавом ведре! — я вскакиваю, не в силах сидеть. — Что он может ей дать? Дешевое пиво и прогулки под луной? Я дам ей сцену! Карьеру! Я сделаю из неё звезду!

— Ты делаешь из неё рабыню, Макс. — сестра встает напротив, скрестив руки на груди.

— Ты ревнуешь.

— Бред. — ухожу дальше от сестры, не желая принимать ее слова.

— Ты ревнуешь до кровавых соплей, — продолжает она безжалостно. — Ты разбил руку не потому, что ушел «актив», а потому что другой мужик сейчас, возможно, держит её за руку. Ты влюбился в собственную пленницу, идиот.

Я застываю. Слова падают в тишину комнаты тяжелыми камнями.

— Я не влюбляюсь, Стефа. Ты знаешь правила. Любовь — это слабость. Мне просто нужно...

— ...чтобы она была твоей, — заканчивает она за меня. — Знаешь, кого ты мне напоминаешь? Отца.

Я дергаюсь, как от удара током.

— Не смей. — яростно смотрю на сестру напротив.

— Смею. Помнишь, как он запирал маму? Не физически, нет. Он опутал её виной, деньгами, «заботой». Она тоже была ему «должна» — за красивую жизнь, за статус. Он считал, что купил её с потрохами. С годами он начал прививать ей постоянное чувство вины. За то, что она не добилась ничего, за то что я была “не такой”. И чем это кончилось? Мама возненавидела отца. Она угасала в этой золотой клетке, пока не превратилась в тень. Ты хочешь того же для Ани?

— Я не отец! — рявкаю я, нависая над сестрой. — Я спасу её от нищеты!

— Ты ломаешь её! — Стефа не отступает ни на шаг. — Я видела её слезы, Макс, когда тебя не было дома. Она сильная, она держится, но ты передавливаешь. Если продолжишь в том же духе, ты получишь не женщину, а пустую оболочку. Или она сбежит. По-настоящему сбежит, и никакой контракт её не удержит.

Я отворачиваюсь к темному окну. Ярость уступает место холодному, липкому страху, в котором я боюсь признаться даже себе.

— Она меня ненавидит? — спрашиваю я глухо, глядя на свое отражение.

— Она тебя боится. И презирает твои методы. Но... — Стефа делает паузу. — Когда мы говорили о тебе... она не проклинала тебя. Она спрашивала, почему ты такой. Ей интересно, что за монстр прячется за дорогим костюмом. Это твой шанс, Макс. Пока единственный.

Я оборачиваюсь. В голове начинает формироваться план. Грязный, манипулятивный, но единственно возможный.

— Стефа.

— Что?

— Ты с ней подружилась. Она тебе доверяет.

— И? — сестра щурит глаза, подозревая неладное.

— Помоги мне. Стань... мостиком. Я не умею с ней разговаривать не приказами. Я каждый раз всё порчу. Она видит во мне только коллектора, который хочет затащить её в койку.

— А разве это не так? — зло усмехается сестра в ответ.

— Я хочу большего, — это признание дается мне тяжело. — Я хочу, чтобы она сама пришла. Но сейчас... сейчас там этот тип. Мне нужно знать, что у неё в голове. О чем она думает, чего хочет на самом деле.

— Ты хочешь, чтобы я шпионила за подругой ради брата-тирана? — Стефа смотрит на меня изучающе.

— Я прошу тебя помочь нам не убить друг друга. Объясни ей... что я не просто животное с чековой книжкой. Попробуй смягчить углы, и...параллельно узнай про этого парня.

— Я сделаю это. Но не ради твоих интриг, Беркутов. А ради Ани. Потому что если я не вмешаюсь, ты её просто уничтожишь своей больной «любовью». Но у меня условие. — Стефания тяжело вздыхает и потирает переносицу.

— Какое? — внимательно смотрю на сестру, ожидая ее условия.

— Ты перестанешь давить на неё с этим чертовым долгом. Хотя бы на время. Дай ей дышать.

— Я... попробую, — вру я.

Я не могу дать ей дышать. Особенно сейчас, когда она дышит одним воздухом с кем-то другим. Но Стефе это знать не обязательно. Я не могу ослабить поводок, только не сейчас, когда на горизонте появился этот урод на «Форде».

Стефа уезжает через полчаса, взяв с меня обещание поспать. Я хожу по квартире, как тигр в клетке. Перед глазами снова и снова: разбитый бокал, «Форд», её улыбка другому. Ревность снова накатывает горячей волной, выжигая остатки здравого смысла, который пыталась посеять сестра. Стефа права во многом, но она не понимает одного: на войне все средства хороши. А это война. Война за Анну.

Я достаю телефон и набираю номер управляющего.

— Алло? — голос Петра еще хрипит после сна, но в нем проскальзывает дрожь от испуга.

— Завтра, — произношу я ледяным тоном, глядя на забинтованную руку. — Завтра у Анны очередное выступление в заведении, и я хочу чтобы она вымоталась до полусмерти.

— Максим Александрович? Я не понимаю..

— Я ясно сказал: загрузи её по полной. Фотосессия, прогоны вокала, хореография, смена имиджа, примерки. Составь график так, чтобы у неё не было времени даже в туалет сходить, не то что на обед. Чтобы к вечеру у неё не осталось сил даже дышать.

— Понял, Максим Александрович. Будет исполнено. Во сколько ей быть?

— К восьми утра. Пусть привыкает к дисциплине. И предупреди: за опоздание — штраф — пятьдесят тысяч за каждую минуту. Пусть знает, что время — деньги.

Я сбрасываю вызов и швыряю телефон на диван. Ты хочешь играть в независимость, Аня? Ты хочешь войны? Ты её получишь.

Я подхожу к зеркалу в прихожей. В отражении на меня смотрит уставший, злой хищник с безумным блеском в глазах.

“Я заставлю тебя быть счастливой со мной, даже если для этого придется переломать весь твой мир и выстроить его заново."

Я просыпаюсь от странного ощущения, что-то смотрит на меня. Тяжелый пристальный взгляд вырывает меня из сна, где я снова была в самолете, и Максим Беркутов срывал с меня одежду, обжигая кожу своими ледяными пальцами.

Я резко открываю глаза и дергаюсь всем телом от испуга. Над кроватью нависает Егор — он сидит на корточках прямо у моего лица, наблюдая за тем, как я сплю. В утреннем полумраке его лицо и поза кажутся довольно пугающими.

— Тише, тише, малышка, — он улыбается, но улыбка не касается его глаз. В них что-то стеклянное, застывшее, от чего внутри все сжимается. — Я не хотел тебя пугать потому что ты так красиво спала. Дышала ровно-ровно... а я сидел и считал твои вдохи.

Считал вдохи? Сколько он так сидит? От этих слов по спине пробегает холодок.

— Который час? — я сажусь, инстинктивно натягивая одеяло до самого подбородка. Голова гудит — сказывается вчерашний стресс и тот бокал вина, который Егор буквально влил в меня «для успокоения» перед сном. Кажется, я отключилась сразу, как голова коснулась подушки.

— Половина восьмого, — он протягивает руку и поправляет выбившуюся прядь моих волос. Его пальцы касаются шеи, и я невольно вжимаю голову в плечи. Это прикосновение сейчас так неприятно, что хочется от него еще сильнее укрыться.

— Сколько?! — я подскакиваю на кровати, как ужаленная. — Семь тридцать? Господи, я опаздываю!

Я начинаю метаться по комнате, судорожно ища одежду. Где джинсы? Где блузка?

— Куда ты так летишь? — голос Егора становится ниже, в нем прорезаются капризные, обиженные нотки. — Ань, мы же только помирились. Я думал, мы позавтракаем, полежим... Я яичницу сделал. Ты даже не поцеловала меня.