Он подлетает ко мне, выбивает сумку из рук и она отлетает в угол, ударяясь о стену.

— Куда?! Звонить ему собралась? Спасителю своему?

Он хватает меня за плечи, встряхивая так, что голова мотается из стороны в сторону.

— Посмотри на себя! На кого ты похожа? Вся расфуфыренная, с этим вызывающим макияжем...

Его лицо искажено ненавистью. Это уже не любовь и даже не чувство собственничества, это просто безумие!

— Пусти! — я пытаюсь ударить его, но он перехватывает мои руки, сжимая их до синяков.

— Смой это! — шипит он мне в лицо, обдавая запахом перегара. — Я сказал, смой это всё! Я хочу видеть свою Аню, а не эту дорогую подстилку!

Он тащит меня в ванную. Я упираюсь ногами, цепляюсь за дверной косяк, но он, подстегнутый яростью заталкивает меня в тесную комнату и включает воду в кране на полную мощь.

— Умывайся!

— Нет!

Он хватает жесткую губку, намыливает её и с силой проводит по моему лицу. Пена попадает в глаза и нестерпимо жжет, и в этот момент боль и унижение достигают пика — что-то внутри меня ломается, или, наоборот, наконец-то встает на место.

В голове всплывает холодный, спокойный голос Беркутова: «Слабаки не меняются. Они только ищут жертву» .

Егор — слабак. Он жалкий, пьяный слабак, который может самоутверждаться только за счет женщины и физического превосходства над ней.

Я перестаю вырываться на секунду, сбивая его с толку. А потом, собрав все оставшиеся силы, обернутые в злость — резко бью его коленом в пах.

Егор взвывает, сгибаясь пополам и его хватка на моих руках ослабевает.

Я с силой толкаю его в грудь и он теряет равновесие на мокром кафеле и падает назад, ударяясь спиной о стиральную машинку.

— Пошел вон! — мой голос звучит истерикой.

Я хватаю с полки тяжелый металлический флакон с лаком для волос и держу его как оружие, готовая ударить, несмотря на страх и дрожь в руках.

— Встал и вышел! Сейчас же! Или я разобью тебе голову!

Егор смотрит на меня снизу вверх, моргая. В его глазах — шок и страх. Он никогда не видел меня такой. Он привык, что я плачу, терплю, все принимаю и понимаю.

— Аня, ты чего... я же...

— Вон!!! — визжу я так, что звенит в ушах. — Убирайся из моей жизни! Ты больной! Я тебя ненавижу!

Он кряхтит, поднимаясь. Пьяный кураж испарился, оставив только жалкую растерянность труса, получившего отпор.

— Да пошла ты, — бормочет он, держась за ушибленный бок и пятясь к выходу.

— Вон!

Я гоню его по коридору, не опуская «оружие» и он пятится, спотыкаясь о растоптанные розы, оставляя грязные следы.

— Аня, подожди, давай поговори...

Я с силой толкаю его в спину, вышвыривая на лестничную площадку.

— Я сменю замки завтра же и поставлю камеры! Только попробуй еще раз сюда прийти!

Я захлопываю дверь прямо перед его носом и дрожащими пальцами проворачиваю задвижку.

— Сука! — орет обезумевший парень. — Ты еще пожалеешь!

С той стороны слышится глухой удар кулаком, а потом тишина. Я сползаю по двери на пол, а все тело трясет крупной дрожью. Лицо горит, глаз щиплет от мыла, вся одежда и волосы мокрые.

Я встаю, перешагиваю через мертвые цветы и иду к сумке. Экран телефона светится в темноте. Одно новое сообщение.

«Если он тебя тронул — напиши одно слово. И я сотру его. Спокойной ночи, Анна. Завтра будь готова к 7:00. Я заеду сам».

Я смотрю на экран, пока буквы не расплываются перед глазами, и я спешно пытаюсь вытереть мокрое лицо тыльной стороной ладони.

Я не буду писать ему, что Егор меня тронул, ведь я справилась сама. Не хочу быть зависимой и обязанной Беркутову еще и в этой ситуации.

Но завтра... завтра я сяду в его машину. После того, что было сегодня — даже Беркутов со своими амбалами кажется более безопасным, чем преследующий меня одержимый бывший парень.

Я иду в душ, чтобы смыть с себя прикосновения Егора — теперь точно навсегда. Я чувствую, как с грязной водой в сток уходит и моя прошлая жизнь. Слабой Ани больше нет — её окончательно растоптали сегодня.

Я ненавижу такие дома. Типовые пятиэтажки, серые, в которых пахнет старой краской, пылью и чьим-то жареным луком. Но больше всего меня бесит другое — здесь стены как картон. Двери, которые можно выбить пинком, и замки, которые открываются скрепкой — мнимая безопасность.

Я выхожу из авто и Олег — водитель, дергается выйти следом.

— Сиди, — бросаю я, не оборачиваясь. — Я сам.

Лифт не работает, и мне приходится пешком идти на третий этаж. Ступени стертые, перила покрашены в тоскливый зеленый цвет — смотрю на все это и думаю, что такие девушки как Аня — бриллианты, спрятанные в старых многоэтажках, терпящие абьюз и безденежье — часто так и остаются неограненными алмазами, и тухнут в этой серости окружающей их жизни.

Смотрю на запястье — на часах без двух минут семь. Я останавливаюсь у старой деревянной двери, обитой каким-то дешевым дерматином, достаю телефон и пишу короткое: «Открывай» .

Слышу возню почти сразу и молча жду. Тихий щелчок замка и передо мной распахивается дверь.

Аня. Она стоит на пороге, вцепившись в косяк побелевшими пальцами. Вид у нее мягко говоря — не очень. Бледная, волосы собраны в небрежный пучок, на лице — слой тональника, которым она пыталась прикрыть синяки и припухлость глаз. На ней джинсы и широкий тусклый свитер, который скрывает красоту ее фигуры. Она похожа на перепуганного воробья.

— Максим Александрович? — голос дрожит, но подбородок вздернут. — Я готова. Мы едем?

Я не отвечаю. Я просто вхожу, оттесняя её плечом. Мне нужно посмотреть, все ли в порядке, в безопасности ли она.

В прихожей тесновато, но чисто — ремонт старенький, мебель немного обшарпанная, наверное так выглядит жилье большинства среднестатистических семей. Я внимательно оглядываю коридор, но не сую нос дальше. Мой взгляд падает в угол. Я вижу там аккуратно сметенные в кучу останки подаренных мной роз. Бордовые лепестки перемешаны с грязью, а стебли переломаны. У меня внутри вспыхивает гнев и злость. Значит, этот ублюдок был здесь. Скорее всего здесь вчера была какая-то сцена, и в порыве ярости этот чертов безумец растоптал мои цветы.

Я резко разворачиваюсь к Ане. Она стоит, прижавшись спиной к вешалке, и нервно тянет рукава свитера вниз, как будто пытается спрятать ладони. Этот жест... он включает во мне сигнал тревоги и я понимаю,что хочу разобраться в том, что здесь вчера творилось.

— Он был здесь, — я жестко констатирую очевидный факт.

— Он ушел, — быстро говорит она, отводя взгляд. — Максим Александрович, нам пора. Штрафы...

Я делаю шаг к ней и малышка зажмурившись моментально вжимается в стену. Меня бесит, что она ждет от меня удара и то, что она вообще знает, чего ждать в таких ситуациях. Я резко хватаю её за руку и рывком задираю рукав тоненького свитера. Девочка пытается вырваться, пищит: «Пустите!», но сил хватает только на писк.

Твою мать! На тонком запястье, там, где кожа самая нежная красуются четкие фиолетовые пятна в виде следа от руки.

Красная пелена застилает мои глаза и я чувствую, как непроизвольно сжимаются кулаки. Мне хочется найти этого щенка и сломать ему руки.

— Кто? — рычу я.

— Никто... Я ударилась...

— Не ври мне! — я встряхиваю её руку, заставляя смотреть мне в глаза. — Смотри на меня! Что эта сволочь сделала с тобой? Он бил тебя? Принуждал к чему-то?

Малышка дрожит и не переставая кусает губы от волнения.

— Я выгнала его! — выкрикивает она с отчаянием. — Я сама! Я ударила его и выгнала! Он больше не вернется!

— Ты глупенькая? — я отпускаю её руку, но продолжаю нависать над ней скалой. — Ты хоть понимаешь, что тебе просто повезло? Он вернется, Аня! Протрезвеет, поймет, что его унизили, и вернется. И тогда он тебя не за руки хватать будет. Я даже не хочу думать, что он может сделать с тобой.