— О репертуаре? — переспрашивает он, поднимаясь с кресла.

Его движения плавные и грациозные, как движения крупного хищника перед прыжком. Я невольно делаю шаг назад и упираюсь лопатками в тяжелую ткань портьеры позади меня.

Он надвигается на меня, и с каждым его шагом воздуха в ложе становится меньше. Он огромный, подавляющий, заполняющий собой всё пространство. Мой личный кошмар в идеально сшитом костюме.

Мужчина останавливается в полушаге. Так близко, что я чувствую жар, исходящий от его тела, смешанный с запахом виски.

— Ты ведь не читала контракт, Аня? — он не спрашивает. Он констатирует факт, наслаждаясь моим невежеством.

— Мне нужны были деньги, — выдыхаю я, чувствуя, как к горлу подступает ком обиды. — Вы это знали. Вы всё подстроили! Вы загнали меня в угол!

— Я бизнесмен, — он пожимает плечами и засовывает руки в карманы брюк. Этот жест должен выглядеть расслабленным, но я вижу, как под тонкой тканью рубашки напрягаются мышцы на его предплечьях. — Я увидел актив, который плохо лежит, и забрал его.

— Я не актив! — кричу я, забыв об осторожности. — Я живой человек! У меня есть имя!

— Теперь ты сотрудник моего ресторана, моего бизнеса.

Он резко наклоняется ко мне, нарушая все границы личного пространства. Я замираю, боясь пошевелиться и даже сделать вдох.

Его горячие, грубые пальцы касаются моего подбородка, и уверенным движением заставляют меня поднять лицо. Я не могу отвернуться и просто вынуждена смотреть в его глаза, тонуть в этой темной бездне.

— Пункт 4.2 договора, — шепчет он мне прямо в губы, и его дыхание обжигает кожу. — Эксклюзивные права. Ты поешь только здесь. Ты принадлежишь сцене этого заведения и не можешь уволиться в течение пяти лет без выплаты неустойки. Пять миллионов рублей, Аня. У тебя есть пять миллионов?

Его слова бьют как плетью. Пять миллионов и целых пять лет.

Слезы, наворачивающиеся от злости и беспомощности закипают в глазах, размывая его черты.

— Вы чудовище, — шепчу я, потому что на крик уже нет сил. — Вы же отпустили меня! Вы дали мне свободу, о чем было написано на бумаге! Зачем вы снова это делаете? Зачем вам это?!

— Затем, что я не люблю терять свое, — его голос становится жестче, превращаясь в вибрацию, которая отдается у меня в груди. — Ты думала, что одна ночь покрыла долг твоей сестры? Думала, что так легко отделалась? Это были только проценты, девочка. А основной долг... он всё еще на тебе.

Он проводит большим пальцем по моей нижней губе, с силой стирая алую сценическую помаду. Этот жест — клеймо. Собственнический, унизительный и... до дрожи возбуждающий.

Мое тело предает меня. Сердце колотится так, что удары отдаются в горле, проходят по телу и остаются глубоко внизу живота. Я ненавижу его каждой клеткой мозга, но кожа помнит его прикосновения, и она жаждет их. Меня тянет к нему, как мотылька на открытый огонь, хотя я знаю, что сгорю.

— Я буду работать, — шиплю я, резко дернув головой, чтобы сбросить его руку. — Я отработаю каждую копейку. Но не смейте меня касаться. В контракте нет пункта о том, что я должна греть вашу постель.

Максим только хрипло смеется в ответ.

— Верно. Такого пункта нет.

Он резко отстраняется, делая шаг назад, и мне вдруг становится легче дышать.

— Я не собираюсь тащить тебя в постель силой, Аня. Я уже говорил — я не насильник.

Он разворачивается, возвращается к креслу и наливает себе виски. Всем своим видом он показывает: аудиенция окончена.

— Иди домой. Выспись. Завтра у тебя новое выступление. И смени это платье. Оно слишком развратное. Стилистам выдадут инструкции, как должен выглядеть главный голос нашего заведения.

Что?

Я стою, хлопая ресницами, не в силах осознать услышанное. Он... отпускает меня? Просто так? После всех этих угроз?

— Иди, пока я не передумал, — бросает он, не оборачиваясь. — И помни, Аня: каждый твой шаг, каждый вздох в этом городе теперь под моим контролем.

Я выскакиваю из ложи, как ошпаренная. Бегу по коридору, не разбирая дороги, едва не сбивая с ног официантов с подносами. Мне нужно на воздух. Срочно. Хватаю на пути свое пальто, и с усилием толкаю тяжелую дверь служебного выхода.

На улице моросит мелкий, противный дождь. Холодные капли падают на пылающее лицо, смешиваясь со слезами, которые я больше не могу сдерживать.

Я останавливаюсь на скользком крыльце, жадно, со всхлипами глотая сырой воздух.

Меня трясет крупной дрожью.

Он загнал меня в ловушку. Снова. Пять лет! Пять лет рабства у человека, от одного взгляда которого у меня подкашиваются ноги и плавится мозг. Он будет играть со мной, как кошка с мышью, пока я окончательно не сойду с ума.

— Анюта?

Я вздрагиваю всем телом, словно от удара.

Из сырой темноты, от мокрой скамейки, отделяется фигура. Егор.

Он стоит под дождем, сжимая в руках букет тех самых пионов, о которых писал в сообщениях. Мокрый, продрогший, в своей нелепой куртке, с виноватой улыбкой побитой собаки.

— Ты всё-таки вышла... — его голос звучит неуверенно. — Я ждал три часа. Ань, я...

В любой другой день, в любой другой жизни я бы прошла мимо. Я бы бросила ему в лицо всё, что думаю. Я бы сказала, что между нами всё кончено, что я не забыла, как он обозвал меня шлюхой, как ударил.

Но сейчас...

Я медленно поднимаю глаза на окна второго этажа. Там, за темным тонированным стеклом VIP-ложи, стоит силуэт, и я знаю чья это фигура. Неподвижная, темная, как сама ночь.

Он думает, что я его вещь — беспомощная, слабая и беззащитная. От всех этих мыслей злость закипает во мне с новой силой, выжигая весь внутренний страх.

Нет, Беркутов. Ты не получишь меня так просто. Ты думаешь, ты купил меня? Ты думаешь, я твоя собственность?

Так вот смотри!

Я делаю шаг навстречу бывшему.

— Егор... — мой голос ощутимо дрожит.

— Анька, прости меня, дурака, — начинает он тараторить, протягивая мне мокрые, поникшие цветы. — Я люблю тебя. Я всё исправлю. Клянусь, я больше никогда...

Что бы он не говорил, я знаю — он врет, хотя может быть он сам свято верит в свое вранье в эту минуту. Но я понимаю, что сейчас мне плевать на правду — мне нужен щит. Мне нужен кто-то, кто станет живой стеной между мной и этим всевидящим оком в окне. Я хочу показать Беркутову: «Место занято. У меня есть жизнь без тебя. Ты мне безразличен» .

Если Максим увидит, что у меня есть парень, что я люблю другого... Может, его непомерное мужское эго заставит его отступить? Брезгливость? Принцип «я не беру чужое»?

Это наивный, глупый, детский план, рожденный в агонии истерики, но сейчас он кажется мне единственным спасением.

Я подхожу к Егору вплотную.

— Обними меня, — прошу я тихо, почти беззвучно.

Он тут же сгребает меня в охапку. Его руки сжимают крепко, собственнически. От него пахнет дешевым одеколоном, сыростью и потом, а не сандалом и властью. Это запах известной мне понятной и обычной жизни.

Я утыкаюсь лицом в его мокрую болоньевую куртку, но смотрю не на него. Я скашиваю глаза вверх — на темное стекло ресторана. Силуэт все еще там — неподвижно стоит и наблюдает.

— Я разрешу поцеловать меня в щеку, если ты обещаешь, что мы попробуем начать с чистого листа — например с дружбы. — пытаюсь выдавить из себя милую улыбку, пересиливая подступившую к горлу тошноту.

Егор, ошалевший от свалившегося на него счастья, не заставляет себя ждать. Он осыпает мои заледеневшие щеки поцелуями.

А я…я не чувствую ничего, кроме холода дождя и вкуса собственной лжи. Но я делаю вид, что счастлива и улыбаюсь парню во все зубы. Позволяю Егору прижать меня покрепче к себе, а сама мысленно посылаю сигнал туда, наверх, в темноту ложи:

«Смотри, Беркутов. Смотри внимательно. Запоминай. Я не твоя. Я никогда не буду твоей добровольно. Я выберу кого угодно, но не буду с тобой».

Внутри всё кричит, воет сиреной, предупреждая, что я совершаю чудовищную ошибку, и что этот спектакль может стоить мне слишком дорого.