Он не просто наказывал — он перекрывал кислород. Лишал ресурсов, изолировал политически, медленно выдавливал из системы, как выжигают корень сорняка, не трогая пока стебель. И все это — чтобы создать иллюзию спокойствия вокруг Ари. Чтобы враги, почувствовав холодное дыхание Амгун, затаились, думая, что главная угроза миновала.

Но одну угрозу он недооценил. Угрозу, которая копилась не в политических салонах, а в кабинете главного лекаря.

Лекарь Пак Мун Сон был не просто завистлив. Он был напуган до глубины души. Его страх имел три ипостаси: профессиональную, клановую и личную. Как врач, он видел в её методах опасную ересь, бросавшую вызов вековым канонам. Как член клана Паков, он чувствовал, как почва уходит из-под ног под тихим прессом Амгун. И как человек, посвятивший дворцу всю жизнь, он наблюдал, как призрак опалы нависает над его родными.

Давление на его клан, начавшееся после истории с ядом, он воспринял не как месть принца за покушение, а как ее месть. Как тонкую, изощренную работу той самой выскочки-травницы, которая вскружила голову Ёнпхуну и теперь настраивала его против старых, уважаемых родов. Каждый удар по его семье он воспринимал как удар, нанесенный ее рукой.

Он видел, как после той кошмарной ночи влияние Ари не просто восстановилось — оно выросло в геометрической прогрессии. К ней почтительно прислушивались аптекари, к ней за советами стали осторожно обращаться жены чиновников, сам император вскользь заметил о «ценной бдительности нашей помощницы». Она стала не просто травницей, а символом спасения и, в глазах Пака, источником его бед. Его многолетний авторитет, его положение главного хранителя здоровья двора — все это рушилось. И хуже всего было то, что принц, этот железный, недоступный человек, смотрел на нее с такой открытой, такой немыслимой преданностью, что у Пака закипала желчь от бессилия.

Вечером, в своем кабинете, заваленном свитками с классическими трактатами, Пак обдумывал свой ход. Он был не глуп. Открыто выступить против фаворитки принца — самоубийство. Но можно было действовать иначе. Уничтожить ее не как соперницу, а как явь. Использовать самую плодородную почву при дворе — зависть, страх перед неведомым и слепую веру в традиции. Если он не мог одолеть ее знаниями, он одолеет ее суеверием.

Он начал с малого, с осторожных, ядовитых шепотов, которые поручил распространять своим верным служкам и нескольким подкупленным болтунам из числа мелких чиновников.

Слухи, как споры плесени, поползли по темным коридорам и женской половине:

«Странно, не правда ли? Девушка из обедневшего рода, без должного образования у признанных мастеров… Откуда у нее такие познания? Даже мудрецы, изучавшие «Пен Цао»[2] всю жизнь, не всегда могут отличить яд так быстро…»

«Говорят, она просто взглянула на чай и поняла… Почти как будто ее кто-то… направил».

«А ее снадобья… Они действуют будто по волшебству. Боль уходит слишком быстро. Раны заживают как по мановению руки. Неестественно это. Природные средства — они медленны, как сама природа».

И самое опасное, ключевое слово, которое он вбросил лично в беседе с одним старым, набожным и крайне консервативным министром ритуалов:

«Магия. Темные искусства. Она не лечит, а подчиняет. Не исцеляет, а забирает силу для своих чар. Разве не странно, что после её снадобий люди чувствуют не просто облегчение, а странную привязанность к ней? Кто знает, какими силами она вскружила голову даже такому трезвомыслящему человеку, как принц Ёнпхун?»

Слово «магия» падало на благодатную почву. В мире, где верили в духов предков и злых демонов, в способность шаманов общаться с потусторонним миром, обвинение в колдовстве было одним из самых страшных. Оно обходило логику, апеллируя к самым темным, первобытным страхам.

Но шепотов было мало. Нужен был повод. Вещественное доказательство.

Пак действовал расчетливо. Через своих людей он нашел в городе старого, полунищего шамана, выживавшего на подачки суеверных горожан. Тот, узнав, что артефакты нужны для дворцовой интриги, сперва испугался. Но Пак, через посредника, щедро заплатил не только деньгами, но и обещанием покровительства его внуку, служившему в канцелярии. Старик, стиснув зубы, отдал несколько своих старых, уже не используемых амулетов, мысленно прося прощения у духов. Один из них, самый зловещий на вид, Пак бережно завернул в ткань.

Выбор «свидетеля» был очевиден. Молодая, глуповатая служанка Ми Хи, работавшая в смежных с аптекой помещениях. Она была суеверна, впечатлительна и очень бедна. Пак лично вызвал ее под предлогом проверки на головную боль. Пока его ученик щупал пульс девушки, Пак говорил с ней мягко, по-отечески. Расспросил о семье, о больной матери.

Он дал ей пропить курс «общеукрепляющих» пилюль (плацебо), после которых головные боли у неё, и правда, ненадолго отступали. Таким образом, он укрепил в ней веру в свою власть и доброту. А потом, когда доверие было завоёвано, начал сеять яд.

Небрежно обронил, как тяжело видеть, что какие-то темные, непонятные силы могут проникнуть даже в священные стены дворца. И как щедро вознаграждается бдительность тех, кто помогает очистить дворец от скверны. При этих словах он положил на стол рядом с ее рукой маленький, тяжелый мешочек, из которого слегка звенело золото.

Глаза Ми Хи округлились. Она не была злой. Она была напугана, сбита с толку и соблазнена. Ей подробно объяснили, что именно она должна «вспомнить».

Золото в мешочке звенело для нее не просто богатством. Оно звенело лекарством для матери, теплой курткой для младшего брата, избавлением от вечного страха перед голодной зимой. Ее совесть, хрупкая и запуганная, боролась с этим звоном. Но Пак говорил так убедительно... Он же хороший, мудрый лекарь. А если эта новая травница и вправду ведьма? Разве не благородно — помочь дворцу очиститься? Так она убеждала себя, сжимая в потной ладони холодный металл, который жёг ей кожу. Она продавала не лжесвидетельство. Она покупала себе оправдание и кусок безопасности.

Повод представился, когда Ари, уставшая после долгого дня, ушла в свои покои немного раньше, оставив дверь в свою рабочую комнату приоткрытой (она ждала Сохи с новыми образцами корений). Этого момента и ждали.

Пока двор погружался в вечерние сумерки, доверенный слуга Пака, одетый в темное, скользнул в аптекарский флигель. Амулет, холодный и чуждый, был помещен в дальний угол за шкафом с сушеными травами, где его могли «случайно» найти во время уборки.

Слуга, пряча амулет, действовал с отвращением. Кость, покрытая потускневшими резными знаками, казалась липкой, живой. Он не верил в магию, но верил в гнев своего господина. Сунув сверток в щель, он быстро протер руки о темную одежду, словно пытаясь стряхнуть не столько пыль, сколько скверну. Он был простым орудием в чужой игре, и эта мысль не приносила утешения, лишь холодный пот на спине. Завтра здесь будут другие руки, и они «случайно» найдут то, что он спрятал. Цепочка лжи была запущена, и первое звено теперь лежало в пыли среди сушеных кореньев, ждущих своего часа.

А на следующее утро перепуганная Ми Хи, с глазами, полными слез и алчности, прибежала к одному из помощников министра ритуалов, крича, что видела нечто ужасное:

«Она… госпожа Хан Ари… она ночью, когда все спали, шептала что-то над своим котлом! На непонятном, колючем языке! И пальцем на пепле рисовала знаки… такие странные, кривые, ни на что не похожие! Я испугалась, спряталась, а потом увидела, как из ее рук будто исходит легкое свечение… Я клянусь!»

То, что Ари в моменты крайней усталости или сосредоточенности могла бормотать про себя латинские названия растений («Achillea millefolium… для заживления…»). К тому же, в её комнате иногда стоял слабый свет ночной лампы-раковины, и когда она, растирая травы в ступке, поднимала облачко тончайшей пыли, оно могло слабо фосфоресцировать в её луче, — обычное физическое явление. На пыльной поверхности стола знакомые с детства буквы — «Р», «А», начальные буквы имен сыновей, — все оборачивалось в устах «свидетельницы» в таинственные заклинания и демонические символы.