Дверь отодвинулась. На пороге снова стояла Су Бин, ее лицо-маска ничуть не изменилось. Но когда ее взгляд упал на Ари, в глазах мелькнула тень удивления. Она ожидала увидеть испуганную, измотанную девушку с отекшим от слез лицом. Вместо этого перед ней сидела собранная женщина, чья кожа, вопреки ожиданиям, не покрылась сыпью и волдырями, а, напротив, казалась удивительно свежей и отдохнувшей. Даже синяки под глазами будто бы посветлели.

— Встань, — коротко бросила Су Бин. — Госпожа требует.

Ари послушно поднялась и, сложив руки перед собой, опустила голову в почтительном поклоне, как и подобало служанке. Су Бин молча подошла ближе. Ее тонкие пальцы с холодной бесстрастностью врача приподняли подбородок Ари. Она внимательно, в упор, изучила каждую черту ее лица, ища малейший признак раздражения, покраснения, отека. Не найдя ничего, кроме здорового румянца и увлажненной кожи, она отпустила ее.

— Жди.

Прошло мучительно долгих полчаса. Наконец, служанка вернулась и жестом повела Ари за собой в личные покои госпожи Чо.

— Подойди, — ее голос был тихим, но пронзительным, как укол иглы.

Ари приблизилась и снова опустилась в поклон. Госпожа Чо сама, не полагаясь на чужие глаза, внимательно осмотрела ее лицо. Ее взгляд, тяжелый и проницательный, скользил по коже, словно пытаясь найти скрытый изъян, хитрую уловку. Удовлетворенная, она откинулась назад.

— Хорошо. Ты доказала, что твое снадобье не яд. Теперь докажи, что оно — лекарство.

Воздух в покоях госпожи Ынхэ был густым и сладковато-тяжелым, как забродивший сироп. Он пах травами, что не помогли, и страхом, что разъедал изнутри. На низком столике, точно запекшаяся капля крови на белом песке, стоял тот самый глиняный горшочек с кремом. Сама Ынхэ, закутанная в шелковый халат, съежилась, словно пытаясь стать невидимой. Ее глаза, огромные и лихорадочно-блестящие, впились в горшочек с немым ужасом, будто это была не мазь, а паучий яйцевик, готовый лопнуть.

Рядом, в своей неизменной позе высеченной из льда государыни, восседала госпожа Чо. Ее присутствие вымораживало пространство, превращая тревогу Ынхэ в ледяной ужас. Она была молчаливым верховным судьей.

— Вы хотите… чтобы я… — голос Ынхэ сорвался на шепот, ее пальцы, белые от напряжения, впились в алый шелк рукавов. — Этой грязью?.. Она пахнет глиной и нищетой!

Ари стояла на коленях в почтительном отдалении у стены, опустив голову. Колени ныли от долгого неподвижного стояния, но эта физическая боль была ничтожна по сравнению с напряжением, что сжимало ее горло. Она видела не просто каприз знатной дамы. Она видела животный, иррациональный страх человека, доведенного до отчаяния болью и унижением.

Именно в этот момент госпожа Чо, не поворачивая головы, заговорила, обращаясь к Ынхэ, но глядя на Ари.

— Твое лицо, племянница, и так похоже на карту преисподней. Едва ли оно может стать хуже, — Её голос был ровным и острым, как лезвие. — А эта девушка... — она слегка кивнула в сторону Ари, — провела всю ночь, умастив этим составом свое лицо. Как ты можешь видеть, кожа у нее не слезла, а глаза не вытекли. Риск... минимален.

Эти слова, прозвучавшие как холодный, безжалостный расчет, на самом деле были формальным разрешением. Госпожа Чо лично убедилась в безопасности мази и теперь давала санкцию на ее использование. Весь риск она брала на себя.

Повинуясь безмолвному приказу, Ари, не поднимаясь с колен, сделала низкий, почтительный поклон, касаясь лбом циновки. Поднявшись, она заговорила. Ее голос, вначале тихий и чуть хриплый, набирал силу с каждым словом — силу от знания, что она права.

— Почтенная госпожа, — обратилась она к Ынхэ, стараясь поймать ее испуганный взгляд. — Эта мазь… она не обжигает. В ней нет огня. Она как первый вздох после долгого плача. Как утренняя роса на лепестках пиона. Она несет не боль, а забвение. Позвольте ей просто… успокоить жар. Всего на один миг.

Ынхэ замерла. Ее взгляд, дикий и растерянный, метнулся от ненавистного горшочка к каменному лицу госпожи Чо, а затем снова к Ари. И в этот раз она увидела в глазах служанки не рабскую покорность, а нечто странное и притягательное — спокойную, почти материнскую уверенность.

Словно во сне, ее тонкая рука дрожаще потянулась к горшочку. Она зачерпнула крошечное количество крема. Зажмурилась, застыв в ожидании удара кнута по истерзанной коже, и быстрым движением намазала его на самое багровое, воспаленное пятно на своей щеке.

Прошла секунда. Другая. Мускулы на ее лице дергались в ожидании боли.

И тогда… ее черты начали разглаживаться. Напряженные дуги бровей опали. Сжатые губы приоткрылись в беззвучном изумлении.

— Она… — выдохнула она, и в ее голосе пробилось нечто, похожее на детское удивление. — Холодная… Словно ветерок с гор… И… зуд. О, духи предков, зуд отступает.

Это было не просто физическое облегчение. Это был момент, когда безумный, всепоглощающий страх, сжимавший ее сердце в ледяной ком, впервые за долгие дни дрогнул и дал крошечную трещину. Сквозь нее пробился луч надежды, такой яркий и неожиданный, что от него захватило дух. В этом одном исчезнувшем симптоме она увидела возможность вернуть не просто лицо, а всю свою рухнувшую жизнь.

Напряжение в комнате лопнуло. Ынхэ, уже не колеблясь, с жадностью обретающего спасение человека, стала наносить крем на все лицо, втирая его в кожу с тихим всхлипывающим смехом.

Спустя два дня Ари снова ввели в покои Ынхэ. И она ахнула, застыв на пороге. Воздух был другим — легким, наполненным ароматом цветущей сливы и покоя. И сидела Ынхэ не в постели, прячась от мира, а перед своим бронзовым зеркалом, и в отражении ловила свое новое лицо.

Алое, гневное воспаление уступило место ровной, бледно-розовой коже. Гнойные язвочки подсохли, оставив после себя лишь едва заметные розовые следы. Но главное было не в этом. Главным был свет в глазах Ынхэ. В уголках ее губ играла неуверенная, но настоящая улыбка.

— Подойди, — ее голос прозвучал мягко, как шелест шелка.

Ари приблизилась, сердце колотилось где-то в горле.

— Взгляни, — Ынхэ повернулась к ней, и ее улыбка стала шире. — Твои руки… они и вправду несут цветение. Ты не лечила меня. Ты вернула мне жизнь.

В этот миг в покои бесшумно вошла госпожа Чо. Ее острый взгляд скользнул по лицу Ынхэ, и Ари показалось, что в глубине этих темных, как бездонные колодцы, глаз, на мгновение мелькнуло нечто вроде удовлетворения. Потом этот взгляд упал на нее.

— Хан Ари, — произнесла госпожа Чо, и ее ровный, холодный голос обрел новые, металлические обертона. — Ты — сундук с секретами, где под ветхой одеждой скрыты самоцветы. Твой дар… приземленный и потому бесценный. Ученые мужи твердят о «пневме» и «ветрах», а ты принесла горсть прохлады. Не забывай, где ты. Здесь простота — либо глупость, либо великая мудрость. Постарайся, чтобы твоя была мудростью.

Эти слова прозвучали не как похвала, а как предупреждение и оружие, врученное в руки. Взгляд госпожи Чо говорил яснее слов: «Я беру тебя на заметку. Ты полезна. Но твоя полезность делает тебя мишенью. Помни, чье покровительство тебя сейчас спасло, и кому ты должна быть верна». Ари вдруг с предельной ясностью осознала, что из объекта насмешек она только что превратилась в пешку в большой дворцовой игре. И пешка эта внезапно обрела уникальную ценность.

Весть о случившемся разнеслась по дворцу быстрее, чем летняя гроза. Прозвище «Деревянная Кукла» растворилось, сменившись на почтительный шепот — «Ккот Сон», «Цветущие Руки».

В знак благодарности Ынхэ протянула Ари небольшой гребень из бледно-зеленого нефрита, простой и оттого бесконечно изящный.

— Возьми, — сказала она, и в ее глазах стояли непролитые слезы. — Пусть он напоминает тебе, что даже самая суровая зима отступает перед весной.

Ари приняла подарок, вновь опустившись в почтительном поклоне. Ее пальцы сомкнулись вокруг прохладного, отполированного камня. Это был не просто драгоценный камень. Это был трофей. Доказательство ее первой настоящей победы. Прохлада нефрита напомнила ей о прохладе крема, о прохладе утра после грозы в Сеуле. Круг замкнулся.