Где-то впереди, за гулом голосов и стонов, я снова слышу русскую речь — резкую, отрывистую, как команда. Мужской голос, низкий, с лёгкой хрипотцой. Это он? Артём Волков? Мой пульс ускоряется, я поправляю рюкзак и иду на звук, пробираясь мимо каталки, где лежит женщина с забинтованным лицом, её пальцы дрожат, сжимая край простыни. Русские слова доносятся из-за зелёной занавески, натянутой в конце коридора. Я слышу обрывки: "…быстрее, чёрт возьми, держи крепче!" Голос звучит устало, но твёрдо, как будто его обладатель не знает, что такое сомнения. Это должен быть он. Кто ещё здесь, в этом хаосе, говорит по-русски?

Я подхожу к занавеске, её ткань мятая, с тёмными пятнами, которые я стараюсь не разглядывать. За ней — крики, нечеловеческие, рвущие, как будто кто-то разрывает себя изнутри. Я замираю, моя рука тянется к занавеске, но пальцы дрожат, отказываясь коснуться ткани. Крик становится громче, переходит в хрип, и я слышу звук, похожий на треск кости. Мой желудок сжимается, тошнота подкатывает горячей волной, и я прижимаю ладонь к губам, чтобы сдержать её. Что там происходит? Я должна войти, должна найти его, но эти крики… они как ножи, вонзающиеся в голову. Я стою, парализованная, и ненавижу себя за это. Репортёр не должен бояться. Репортёр должен идти вперёд.

Внезапно занавеска резко отлетает в сторону, и из-за неё вылетает девушка — молодая, в заляпанном кровью халате, её лицо бледное, как мел, глаза широко раскрыты, волосы прилипли к потному лбу. В руках у неё — лоток, а на нём… Господи. Нога. Человеческая нога, чёрная, обугленная, с рваными краями, где плоть свисает, как тряпки. Кровь капает с лотка на пол, тёмная, густая, и я слышу, как она шлёпается, оставляя пятна. Девушка чуть не врезается в меня, её плечо задевает моё, и я отшатываюсь, спотыкаясь о каталку позади. Тошнота взрывается внутри, я не успеваю её сдержать — меня выворачивает прямо на пол, жёлчь обжигает горло, и я падаю на колени, кашляя, задыхаясь, чувствуя, как слёзы жгут глаза. Лоток с ногой мелькает передо мной, пока девушка пробегает мимо, не замечая меня, её шаги эхом отдаются в коридоре.

— Зачем же они прутся сюда, такие слабые? — голос низкий, хриплый, с лёгкой насмешкой, доносится из-за занавески. Я поднимаю голову, всё ещё задыхаясь, вытирая рот рукавом. Мужчина стоит в проёме, где только что была девушка. Высокий, широкоплечий, в хирургическом халате, покрытом пятнами крови — свежей и засохшей, смешавшихся в тёмно-красные разводы. Его лицо — резкое, с острыми скулами, тёмные волосы прилипли к вискам от пота, а серые глаза смотрят на меня с холодным раздражением, как будто я — лишняя деталь в его мире. Руки в перчатках, тоже в крови, сжимают скальпель, и я вижу, как капля стекает с его пальцев на пол. Он выглядит измождённым, но в его осанке — стальная твёрдость, как будто он держит этот хаос на своих плечах.

Я открываю рот, чтобы ответить, но слова застревают. Он вдруг говорит что-то на турецком, быстро, резко, обращаясь ко мне. Я не понимаю ни слова, но его тон — как удар хлыста.

— Я русская, — выдавливаю, мой голос дрожит, слабый, как будто принадлежит кому-то другому. Я всё ещё сижу на коленях, пол подо мной липкий от моей собственной рвоты, и стыд жжёт сильнее, чем запах крови.

Он хмыкает, его губы кривятся в лёгкой усмешке, но в ней нет тепла — только усталость и что-то ещё, что я не могу уловить.

— Русская, — повторяет он, будто пробуя слово на вкус, и его серые глаза задерживаются на мне на секунду дольше, чем нужно. — Тогда зачем здесь? Зрелища ищешь? Или славы?

Его слова режут, как скальпель в его руке, и я чувствую, как кровь приливает к щекам. Я встаю, шатаясь, цепляясь за каталку, чтобы не упасть. Мой рюкзак сполз с плеча, диктофон всё ещё в руке, и я сжимаю его, как спасательный круг.

— Я журналистка, — говорю я, стараясь звучать твёрже, но голос всё ещё дрожит. — Из "Городского вестника". Приехала писать о людях. О тех, кто здесь помогает.

Он смотрит на меня, его взгляд тяжёлый, как будто он видит меня насквозь. Потом отворачивается, бросая через плечо:

— Помогаешь, когда можешь держать себя в руках. А не когда блюёшь на пол, добавляя работы другим, которой здесь хоть отбавляй. Не забудь за собой убрать.

Я открываю рот, чтобы возразить, но он уже поворачивается к занавеске, его фигура скрывается за ней, и я слышу, как он снова что-то говорит на турецком, резко, командно. Крик за занавеской возобновляется, ещё громче, и я чувствую, как мои колени подгибаются. Я хочу бежать, хочу вырваться из этого ада, где кровь, крики и эта чёрная нога всё ещё стоят перед глазами. Но я не могу. Я должна с ним поговорить. Должна взять это интервью. Даже если этот мужчина, с его хриплым голосом и холодными глазами, прав, и я слишком слабая для этого места. Я вытираю лицо рукавом, сжимаю диктофон и делаю шаг к занавеске, не зная, хватит ли мне сил отодвинуть её.

Настоящее время. 17 октября

Бар воняет пивом, сигаретами и чем-то кислым, что я не хочу даже пытаться опознать. Тусклые лампы над стойкой отбрасывают пятна света на потёртые столы, и из угла хрипит старый динамик — какая-то тоскливая мелодия, которую я уже слышал тысячу раз. Я сижу в углу, сжимая стакан с виски, и чувствую, как смена в больнице всё ещё давит на плечи, как бетонная плита. Десять часов в операционной, запах крови, крики, которые не заглушить, и её лицо. Вчера она настояла, чтобы я делал ей перевязку. Её глаза, полные упрямства и чего-то ещё, что я не могу разгадать, не дают мне покоя.

Макс сидит напротив, лениво крутит бутылку пива, сдирая этикетку ногтем. Он всегда так делает, когда думает. Гинеколог, а ведёт себя, как будто тащит на себе весь мир. Мы с ним встречаемся здесь почти каждый вечер после работы — ритуал, чтобы вытряхнуть из головы больничный ад. Виски обжигает горло, но не прогоняет холод внутри. Я откидываюсь на спинку стула, деревянный скрип режет уши, и думаю о ней. Елена. Вчера, когда я снимал её бинты, она смотрела на меня, как будто искала что-то в моём лице.

— Дерьмовый день? — Макс кивает на мой стакан, его голос хриплый от сигарет.

— Как обычно, — бурчу, отпивая глоток. — Ещё один не вытянул. Слишком поздно привезли.

Он качает головой, не отвечая. Мы оба знаем, что слова тут бесполезны. Я смотрю на его пальцы, которые всё ещё теребят этикетку, и внезапно выпаливаю:

— Слушай, если девушка ничего не чувствует во время секса, это к тебе или к сексологу?

Он замирает, бутылка замирает в его руке, и я чувствую, как его взгляд буравит меня. Чёрт, я сказал это слишком резко. Его губы растягиваются в ухмылке, но не в той, что обычно, а в какой-то любопытной, как будто я выдал секрет.

— Это ты о ком? — спрашивает он, прищурившись. — Пациентка? Или кто-то ближе?

— Не твоё дело, — огрызаюсь я, но голос звучит слабее, чем хотелось бы. — Просто ответь.

Макс отпивает пива, ставит бутылку на стол и откидывается назад, скрестив руки. Его лицо становится серьёзным, как будто он в кабинете, а не в этом вонючем баре.

— Зависит, — говорит он, его голос ровный, профессиональный. — Если физически всё в порядке, но она ничего не чувствует, причин может быть куча. Начнём с гинекологии: повреждение тазовых нервов, например, после травмы, аварии или операции. Это может блокировать ощущения. Проблемы с кровоснабжением тоже — если кровоток к органам малого таза слабый, чувствительность падает. Гормоны — ещё один вариант. Низкий эстроген, тестостерон или проблемы со щитовидкой могут всё притупить. Я бы сделал УЗИ, проверил гормоны, осмотрел. Если там всё чисто, тогда неврология — проверить проводимость нервов, нет ли нейропатии или защемлений. Но чаще всего, — он делает паузу, глядя на меня, как будто знает, что я скрываю, — дело в психологии. Стресс, травма, депрессия, плохой опыт в прошлом. Тогда да, сексолог или психотерапевт. Но без обследования не скажешь. Так кто она, Волков?