Я встаю, чтобы поставить чайник, и замечаю новое сообщение от Артёма. Ещё одна фотография: он с девочкой лет десяти, её рука в гипсе, но она улыбается, держа в здоровой руке мандарин. Подпись: "Она сказала, что хочет стать врачом, как я.". Улыбаюсь и отвечаю: "Скажи ей, что она сделает это лучше, чем ты. И возвращайся скорее, Волков".

Я отправляю сообщение и иду готовить кофе для Ани, чувствуя, как жизнь, несмотря на шрамы и дождь, начинает казаться чуть светлее.

18 сентября 2021 года. Кахраманмараш, Турция

Я привалился к холодной стене подвала, бетон впивается в спину, но это ощущение — единственное, что держит меня в сознании. Тело дрожит, несмотря на тонкое одеяло, которое Лена накинула на меня. Холод пробирает до костей, не тот, что от сырости, а глубокий, внутренний, как будто сама жизнь вытекает из меня. Кровь, что она дала мне через эту самодельную систему переливания, дала мне время, но его мало. Слишком мало. Моя рубашка пропитана кровью — моей, липкой и тёплой, — а арматура в бедре, как ржавый клинок, не даёт мне двигаться. Боль в боку — как раскалённый металл, но хуже всего дрожь. Она приходит волнами, сотрясает тело, и я знаю, что это не просто потеря крови. Сепсис. Инфекция, должно быть, уже началась — ржавчина с арматуры, грязь, пыль, всё, что попало в рану. Я хирург, я знаю, как это работает. Если не потеря крови, то заражение добьёт меня. Но я не могу показать ей этого. Не ей. Не Лене.

Она сидит рядом, её лицо бледное, покрытое пылью, но глаза — зелёные, как лес после дождя — горят, несмотря на страх. Её рука сжимает мою, холодную, дрожащую, и я цепляюсь за это тепло, как за спасательный круг. Трубка, по которой течёт её кровь, всё ещё на месте, и я чувствую, как она отдаёт мне свои силы. Она говорит, её голос — хриплый, но упрямый — пробивается сквозь гул в моих ушах. Я пытаюсь слушать, впитывать каждое её слово, но мысли путаются, как будто кто-то заливает их смолой.

— ...Мама хотела, чтобы я стала учительницей, — говорит она, её голос дрожит, но она продолжает, будто боится замолчать. — Говорила, это стабильная работа, для женщины самое то. Учила бы детей, жила бы спокойно в нашем городке... Маленький, знаешь, где все друг друга знают. Папа тоже был за, он вообще мечтал, чтобы я осталась дома, вышла замуж, родила кучу детей. Но я... я не могла. Я задыхалась там. Хотела видеть мир, писать истории, быть там, где что-то происходит. Репортёром стать — это было моё. Хоть и страшно.

Я киваю, или мне кажется, что киваю. Её слова доходят до меня обрывками, но я цепляюсь за них. Название ее города мелькает и тонет в тумане. Гул в ушах нарастает, заглушая её голос, но я заставляю себя слушать. Она говорит, чтобы держать меня здесь, чтобы я не отключился, и я не могу её подвести. Не могу позволить ей увидеть, как я сдаюсь. Мои пальцы сжимают её руку, слабо, но это всё, что я могу. Дрожь пробегает по телу, и я стискиваю зубы, чтобы не застонать. Холодно. Чертовски холодно.

— Ну а парень-то у тебя есть? — выдавливаю я, когда она замолкает, и мой голос хрипит, как ржавый механизм. Я хочу, чтобы она продолжала говорить. Хочу слышать её, даже если каждое слово — как борьба.

Она смотрит на меня, её глаза сужаются, но уголки губ дёргаются в слабой усмешке. Она красивая, очень красивая.

— Был, — отвечает она, и её голос становится тише, почти горьким. — Расстались пару недель назад.

— Почему? — спрашиваю, хотя каждое слово даётся с трудом. Голова тяжёлая, но я держу взгляд на ней, на её лице, на пыли, прилипшей к её щеке. Это отвлекает меня от боли, от дрожи, от чувства, что я ускользаю.

Она усмехается, но в этом звуке нет веселья.

— У нас были... кое-какие проблемы с пониманием друг друга, — говорит она, отводя взгляд, будто стыдится. — Я хотела одного, он этого не хотел.

— Чего ты хотела?

Она смотрит на меня, её глаза блестят в свете фонарика — то ли слёзы, то ли пыль.

— Ты думаешь, я буду откровенничать с тобой? — говорит она, и в её голосе смесь вызова и уязвимости. — Я знать тебя не знаю.

— Лен, — хриплю я, и уголок моего рта дёргается в попытке улыбнуться, несмотря на боль. — Мы заперты тут. Пока нас не вытащат, нужно же о чём-то говорить. А о чём, если не узнавать друг друга?

Она фыркает, но её взгляд смягчается.

— К чёрту, — бурчит она и заглядывает мне в глаза, будто проверяя, можно ли мне доверять. Её голос становится тише, почти шёпотом. — Я... ничего не чувствую. Вообще. Во время секса. Ни с кем, никогда.

Я замираю, её слова бьют, как пощёчина, но не из-за их смысла, а из-за того, как она их говорит — с такой болью, с такой незащищённостью, что мне хочется обнять её, несмотря на арматуру, впивающуюся в моё бедро. Но я не могу. Могу только слушать.

— С Виктором... это были мои первые серьёзные отношения, — продолжает она, её голос дрожит, и она смотрит в сторону, будто боится встретиться с моими глазами. — Я рассказала ему об этом. Думала, он поймёт. Но он... он просто рассмеялся. Сказал, что мне нужно расслабиться, что я сама виновата. А потом он стал... странным. Приходил, когда ему было нужно... потрахаться. И уходил. Всё стало... однообразным. Без разговоров, без... чего-то настоящего. Пришёл, вставил, ушёл. Решил, наверное, если я ничего не чувствую, то со мной можно так.

Её голос ломается, и она замолкает, сжимая мою руку сильнее. Я вижу, как её плечи напрягаются, как она пытается проглотить ком в горле. Мои пальцы, холодные и слабые, сжимают её в ответ, и я заставляю себя говорить, хотя каждый звук — как борьба с самим собой.

— Лен, — шепчу я, и мой голос хрипит, выдавая мою слабость. — Он идиот. Ты... ты не должна чувствовать себя виноватой за это.

— Ты не понимаешь, — говорит она тихо, почти шёпотом. — Я хочу чувствовать. Хочу, как все. Но... моё тело молчит. И я думала, может, это моя вина. Может, я... сломана.

Я качаю головой, хотя это движение отзывается болью в шее.

— Ты не сломана, Лен, — говорю, и мой голос твёрже, чем я ожидал. — Ты просто, больна. Когда мы выберемся, я покажу тебя одному моему хорошему другу. Уверен он разберется во всем и сможет тебе помочь. Но при одном условии.

Я поворачиваюсь к ней и улыбаюсь, ее бровь взлетает.

— Страшно спросить, но что за условие?

— Я буду первым с кем ты кончишь по настоящему.

Её смех — резкий, звонкий, почти неуместный в этом сыром подвале — разрывает тишину, как луч света в темноте. Она откидывает голову назад, и её тёмные волосы, слипшиеся от пыли, падают на плечи. Я смотрю на неё, и, несмотря на боль, несмотря на холод, что пробирает до костей, внутри что-то тёплое шевелится. Она мне нравится. Не просто как человек, которого я должен вытащить из этого ада, а как женщина — упрямая, с острым языком, с глазами, которые горят, даже когда она напугана до смерти. Её смех, её дерзость, то, как она не сдаётся, — всё это цепляет меня, как крючок, и я понимаю, что хочу видеть её такой: живой, настоящей, смеющейся, несмотря ни на что.

— Ты серьёзно? — говорит она, всё ещё хихикая, её голос дрожит от смеха, но в нём есть что-то дерзкое, почти вызывающее. Она наклоняется ближе, её зелёные глаза блестят в свете фонарика, и я чувствую, как моё сердце, несмотря на слабость, бьётся быстрее. — Волков, ты тут кровью истекаешь, а думаешь о «таком»? Может, тебе голову проверить, а не мою... проблему?

Я ухмыляюсь, хотя каждое движение лица отзывается болью в висках. Её дерзость — как глоток воздуха, как что-то, что заставляет меня держаться, несмотря на жар, который начинает гореть под кожей, и дрожь, которую я не могу остановить. Я хочу ответить ей так же остро, но слова даются с трудом, и я просто смотрю на неё, на её губы, которые всё ещё подрагивают от смеха, на её скулы, покрытые пылью, но такие чёткие, будто вырезанные из камня. Она красива. Даже здесь, среди обломков, с кровью на джинсах и страхом в глазах. И я не могу не думать, что хотел бы увидеть её вне этого подвала — в своей квартире, в своей постели, на мне, подо мной. Стонущую, выкрикивающую мое имя, когда я буду доводить ее до оргазма, которого она ни когда не испытывала.